Глава 30

За четыре прошедшие дня, Паша как будто сорвался с цепи. Казалось бы, когда ему злиться и отыгрываться за фактический отказ, если сразу после приезда в город, он убежал на работу. Но нет, время он исправно находил, более того, приезжал домой на обед. И после словесной перебранки выпрямлял Маше ножки… С ума сойти, просто немыслимо, чтобы тридцативосьмилетний мужчина, недавно узнавший, что у него есть дочь, так маниакально ко всему относился. Горшок-это вообще отдельная тема, ежедневный вечерний ритуал заканчивался полнейшим крахом, от чего Паша злился еще больше. Но сегодняшний вечер должен войти в историю, жаль камеры в руках нет. Меркулов сидит на коленях и вместо обычного выжидания сидящей Маши на горшке, упорно шепчет «пис, пис, пис».

— Ну, пожалуйста, Машенька. Ну чуть-чуть. Если сейчас не помочишься или не сделаешь кучку, кроме брокколи больше ничего не получишь.

Сказал, как отрезал, только на Машу это никак не повлияло, все, что она делала сидя на горшке-это рассматривала своего отчаявшегося папу и параллельно сосала пальчики. В какой-то момент я поняла, что он реально в отчаянии, это не напускное, он реально устал. Подхожу ближе и опускаюсь рядом с ним на пол. Паша тут же поднимает голову, смотрит на меня несколько секунд и глубоко вдохнув, дальше опускает голову на ничего непонимающую Машу.

— Паш, — кладу руку на его плечо и немного поглаживаю. — Всему свое время, понимаешь. Она еще очень маленькая. Ну посмотри на нее, ей уже сидеть надоело, она хочет слезть с этого дурацкого горшка. Не может она столько неподвижно на нем сидеть.

— Если бы я всякий раз сдавался, когда мне было тяжело или что-то не получалось, то сейчас я бы сидел не на персидском ковре, а на траве в какой-нибудь деревне.

— Ты меня совершенно не слушаешь. Это разные вещи. Просто к горшку надо приучать чуть позже. Маленькая она еще и ножки ей тоже не надо выпрямлять, нормальные они у нее. Нормальные, — смотрю в его голубые глаза и улыбаюсь. — И вообще она красавица.

— Так есть в кого, — выдает Паша.

— Ну да, сам себя не похвалишь и другие не похвалят.

Приподнимаюсь и беру недовольного щекастика на руки. Усаживаю Машу себе на колени и Паша тут же делает такое же недовольное лицо.

— Ну что опять?

— Ничего.

Не знаю, что там ничего, но смотрит он на меня так жалобно, что мне невольно хочется его обнять.

— Погладь меня. Вот ты начала с плеча, будь добра, продолжи дальше.

— Паш, ну ты опять?

— Погладь, — настаивает он.

— Это все не серьезно. Ты снова ведёшь себя как подросток.

— А что серьезно? То, что смотришь на меня, когда думаешь, что я не вижу? Любуешься в тихушку, а признаться не можешь? Ну и кто из нас подросток? — резко поднимаясь с пола, бросает Паша. — Коза ты, Бдушкина! Самая настоящая коза.

Ударяет ногой горшок и идёт к двери, попутно кидая:

— У этого горшка плохая аура.

— И не только у него, — добавляю я напоследок, прижимая к себе Машу.

Вдыхаю детский, ни с чем несравнимый, запах и почему-то хочется расплакаться, словно мне пять лет.

— Ну вот зачем твоя мама повелась на чьи-то доводы? А, Машка? Я не коза, а самая настоящая овца. Овца, да? — целую любимые щеки, сжимая в руке Машины пальчики и мысленно заставляю себя сказать Паше правду. Ну чего я жду, черт возьми. — Папа поймет. Обязательно поймет, да, булочка? А может и поможет. Пойдем сделаем что-нибудь приятное папе.

* * *

Приятное, да и вообще что-либо сделать не получилось. Меркулов просто сбежал. Что самое удивительное, он не ночевал дома и даже утром не вернулся. Не погулял с собакой, не приехал на обед. Звонки скидывает, охрана молчит. И только поздним вечером появился дома с расстёгнутой рубашкой, взъерошенными волосами и стойким запахом перегара. В одной руке большой пакет с детской эмблемой, в другой бутылка минеральной воды. Прошел как ни в чем не бывало в спальню и начал доставать из кроватки Машу.

— Что ты делаешь?!

— Достаю свою дочь из кроватки.

— Зачем?

— Чтобы надеть на нее платье. Оказывается, для семимесячных детей есть платья. С ума сойти. Я выбрал розовое. Девчонка же всё-таки. Сфотографируешь нас? Я хочу фотосессию, где она в этом нежно-розовом ужасе у меня на коленях.

— Хватит. Тебе нужно принять душ и лечь спать.

— Отвали, Таня. Сейчас договоришься и я вышвырну тебя из дома без копейки в кармане, а на прощание сдам тебя ментам. Чего смотришь своими ведьмовсковскими глазами? Либо ты помогаешь мне напялить это розовое безобразие, или вали отсюда.

— Маша хочет спать.

— Я сам разберусь, чего хочет МОЯ дочь! Ясно?

Паша кладет ничего непонимающую Машу на пеленальный столик, и принимается надевать на нее купленное платье. Видимо я на пару с ним схожу с ума, потому что тянусь к нему и помогаю натянуть на нашу дочь совершенно не нужную вещь.

— Фотографируй, Таня, — достает из кармана брюк телефон и тычет мне в руку.

Удивительная вещь, как только Паша берет на руки Машу и сажает к себе на колени, та, несмотря на то, что папаша потревожил ее крепкий сон, начинает улыбаться. А я как завороженная начинаю фотографировать эту парочку.

— Вот теперь можно и в душ, — передает мне Машу в руки и щелкает меня по носу. — У меня к тебе один единственный вопрос: что мне нужно сделать, чтобы ты перестала маяться дурью и ломаться как подросток?

— Для начала принять душ, потом выпить таблетку и лечь спать.

— А потом?

— Стать Дедом Морозом, — ляпаю от балды какую-то чушь и выхожу вместе с Машей из спальни.

* * *

Утро субботы началось как нельзя лучше. После вчерашнего, Паша, к моему удивлению, выглядел бодрым, вдохновленным и что самое странное-веселым. Он был вежлив и учтив, что совершенно не проявлялось в нем ранее. И все было хорошо, правда до тех пор, пока в доме не появилась женщина лет тридцати.

— Ольга, вот смотри, у Маши какое-то покраснение на спинке и на попе. Перед твоим приходом как раз заметил. Мне это совершенно не нравится.

— Давайте посмотрим. Девушка, отойдите, пожалуйста, вы мне свет загораживаете.

— Я?

— Ну а кто еще? — возмущается женщина, смотря на Пашу. Тот подходит ко мне и самым настоящим образом отодвигает меня. — Ну, давай посмотрим, Машенька, что у нас там.

Снимает с моей дочери памперс и начинает ворочать Машу, осматривая ее попу. А потом смотрит на меня и начинает цыкать.

— Ну, это опрелость. Надо чуть лучше ухаживать за малышом. Менять памперсы чаще, делать воздушные ванны. В общем, получше следить за гигиеной малыша. Понимаете?

— Нет, не понимаю, вы вообще кто?!

— Танюша, а что говорят твои экстрасенсорные способности?

— Что сегодня ты будешь плохо спать, — резче, чем надо произношу я.

— А вот это правда, пираньюшка моя. А эта милейшая девушка-мой педиатр Оленька.

— Заметно, что тебе только педиатр и нужен, до более взрослого доктора ты не дорос. К вашему сведению, Оленька, — копируя интонацию Меркулова. — Это не опрелость.

— Откуда вам это знать? Вы врач?

— Нет, я просто умнее, чем некоторые и в состоянии отличить плохой уход и опрелость от обычной реакции кожи после массажа.

— А попу вы ей тоже массажировали?

— Нет, целовала.

— И все же, Паша, няня твой дочери не совсем компетентна, поверь моему опыту.

— Конечно, как я могу не довериться такой красивой и опытной женщине. Танечка, а приготовь нам с Ольгой обед.

— А что вы желаете, Павел?

— На твое усмотрение. Главное, чтобы без яда, — берет меня под локоть и ведет в сторону кухни. — Иди, моя хорошая, готовь, а мы тут с Ольгой как раз проведем время с Машей. Она ее осмотрит как надо, даст мне нужные советы, ну и не только, — улыбается Паша, демонстрируя свою щербину. — И кстати, Танюша, ты помнишь, что на кухне камеры? Не вздумай плевать мне в еду. И Оленьке тоже, — шепчет мне на ухо Паша и тут же отстраняется, в очередной раз щелкнув меня по носу. 152e1bc

Нет, я, конечно, понимаю для чего Паша это делает, только доводы разума не помогают мне избавиться от мысли, что меня это все дико раздражает, в особенности выскочка по имени Ольга.

Захожу на кухню и на каком-то автомате начинаю делать мясную запеканку, а у самой перед глазами складывается картинка того, где Паша провел позавчерашний вечер и ночь. Не удивлюсь, если сегодня эта дрянь останется на ночь тут. Ну классно, Таня, сама виновата, вот и получай.

Совершенно не помню, как приготовила ужин, и даже то, как его подавала. Отчетливо лишь помню причитания Паши, по поводу того, что я пересолила еду. Парадокс в том, что специально я этого не делала, более того, была уверена, что Паша врет. Но когда эти товарищи ушли вдвоем из дома, я попробовала блюдо, и оно оказалось действительно пересоленым. Но все это было такой мелочью по сравнению с тем, что меня крайне бесила мысль, что рядом с Пашей и Машей может реально оказаться совершенно чужая женщина.

* * *

К ужину я окончательно пришла к выводу, что надо все рассказать Паше. Правда моя решимость с каждой минутой пропадала все больше и больше, в виду отсутствия Паши. Совершенно не надеясь на то, что он вернется, я уложила Машу в кроватку и пошла принимать душ. Теплая вода немного привела меня в чувство, правда не помогла мне понять, что делать дальше. Протираю запотевшее зеркало и смотрю на свое отражение. Кто бы мог подумать, что после родов я стану красивее и самое удивительно стройнее. Кручусь в зеркале, фиксируя взгляд на своей попе, которая облачена в купленное Пашей белье, и не понимаю какого черта я надела эти трусы.

— Да уж, психологиня недоделанная, все ясно как Божий день.

Опускаю сорочку и выхожу из ванной. Заглядываю по пути в Пашину комнату и в который раз жалею, что Машина кроватка стоит именно здесь. Глупость какая-то. Поправляю малышке покрывальце и выхожу из комнаты. Ложиться спать в восемь вечера, когда за окном еще светит солнце-абсолютная дурь, но я вдруг понимаю, что мне совершенно нечем заняться. Открываю дверь в свою спальню и застываю: на кровати стоит большая подарочная коробка с красными тюльпанами, справа сидит Тима на задних лапках, открыв рот, а по середине комнаты лежит Паша в костюме… Деда Мороза.

— Как видишь Дедом Морозом я стал, а за свои слова, лапасюня, надо отвечать. Ты же понимаешь, что отказы не принимаются?

— Понимаю, — еле подавляя в себе улыбку, произношу я.