Глава 15

Вечером, когда все разместились — девушки в дальней комнате, на полу, на тюфяках, которые мы с Сальмой набили соломой, свежей, пахучей, ещё тёплой от солнца, — я сидела у окна и смотрела на сад. Фелина вышла на крыльцо, встала рядом — тихо, нерешительно, как встают люди, которые не уверены, что им здесь место, — и произнесла:

— Спасибо, мадам.

— Валентина, — сказала я. — Зови меня Валентина.

Она помолчала — долго, будто примеряла это имя, будто проверяла, можно ли его произносить, — потом сказала:

— Валентина. Мы не забудем. Никогда.

— Не за что, — сказала я. — Пока не за что. Завтра начнёшь работать.

— Я готова, — ответила она. — Прямо сейчас.

— Сейчас — спать, — решила я. — Завтра — работать. У нас тут так. Все работают. Все едят. Все живут.

Она кивнула — коротко, молча, как кивают, когда слова уже не нужны, — и ушла. Я осталась одна на крыльце — с садом, с яблоками, с тишиной, которая стояла густая, тёплая, летняя. И с мыслью, которая не давала мне покоя: барон мёртв. Земля, которую он хотел забрать, теперь ничья. Или — моя. Если не найдётся наследников. Если не найдётся бумаг. Если не найдётся тех, кто захочет оспорить. Я посмотрела на запад — туда, где за холмом лежало пепелище, — и подумала: теперь у нас есть время. Время — до того, как кто-нибудь вспомнит о спорной земле. Время — до осени. Время — до яблок. И это время надо использовать. Не на страх. На работу.

На дворе стоял дорлис — земной июнь. Самый долгий день в году, самый тёплый, самый щедрый на свет: солнце вставало рано и садилось поздно, и дни тянулись, длинные, полные, так что можно было сделать больше, чем успеваешь зимой. Сад стоял зелёный, тяжёлый, яблоки налились уже до размера грецкого ореха — ещё зелёные, твёрдые, но уже настоящие, будущие. Трава поднялась по пояс, густая, сочная, с росой по утрам. Огород Марты за домом пошёл в рост так, что она ходила между грядками и хмурилась — не от злости, а от удовольствия, которое сама в себе не одобряла. А в доме нас было девять. И еды, после того как мы потратили две золотые, оставалось недели на три. Может, на четыре, если затянуть пояса.

Три золотые монеты — вот и всё, что осталось. Марта достала сундучок вечером, когда все сели за стол, — вынула его из-под половицы, поставила на столешницу, — и выложила монеты на дерево. Жёлтые, тяжёлые, тёплые, с чужим профилем. Они звякнули о стол — глухо, тяжело, — и в этом звуке было что-то окончательное.

— Семь, — сказала она, поправляя меня. — Не три. Семь золотых. Двенадцать серебряных вышли. Серебра больше нет. Осталось только золото. Семь монет.

Я посмотрела на монеты. Семь. Не три. Я сбилась со счёта — в голове всё смешалось: серебро, золото, медь, сколько ушло, сколько осталось. Марта не сбивалась. Марта считала всегда — даже когда всё вокруг рушилось, даже когда мы ели пустую кашу, даже когда умирали деревья. Она считала.

— На еду — две, — сказала она. — Как в прошлый раз. На зиму — ещё две. Остальные три — не трогать. Ни на еду, ни на одеяла, ни на что. Это на бумаги. На суд. На право. Если Сальма поедет за наследством — ей понадобятся деньги. Не на взятки — на дорогу, на постой, на писцов. Три монеты — это мало. Но это всё, что у нас будет.

— А если не хватит? — спросила Гвен. Она смотрела на монеты, и в её глазах была не жадность, а тревога — тревога человека, который знает, что деньги кончаются, а зима — нет.

— Тогда заработаем, — сказала Марта. — Яблоками. Осенью. Если выживем.

Сальма сидела молча — не поднимая глаз от стола, от монет, от своих рук. Потом сказала:

— Наследников нет, кроме меня. Я могу написать бывшему управляющему. Он живёт за рекой, в трёх днях пути. У него могут быть бумаги — старые, с печатями. Он честный. Он не откажет.

— Писать будем потом, — сказала Марта. — Сначала — еда. Всё остальное — потом.

Она встала — тяжело, опираясь на стол, — взяла две монеты и зажала их в кулаке. Остальные пять завернула в тряпицу, аккуратно, как заворачивают что-то живое, и убрала обратно в сундучок — под половицу, в тайник.

— Завтра, — произнесла она. — Я, Гвен и Бертран. Мариэль — с нами. Телега старосты. Возьмём лошадь. Довезём. Если повезёт — вернёмся к вечеру. Если нет — к утру. Сальма — за старшую. Валентина — в сад. Ирма — огород и травы. Девушки — дом. Фелина, ты умеешь считать?

— Умею, — сказала Фелина.

— Тогда ты — за кладовую. Примем продукты — пересчитаешь. Всё запишешь. Каждый мешок. Каждую банку.

— Хорошо, — согласилась Фелина.

Совет был окончен — так же, как начинался: без лишних слов, без споров, без прощаний. Марта погасила свечу, и мы разошлись по углам — девять человек в доме, где когда-то жило четверо. Я легла на свою кровать — на тюфяк, набитый соломой, — и слушала, как за стеной шепчутся эльфийки: тихо, быстро, на своём языке, который я не понимала, но в котором было что-то успокаивающее, как шелест листьев; как ворочается на своём тюфяке Сальма — тяжело, с паузами; как похрапывает Гвен — громко, с присвистом, как храпят люди, которые работают до изнеможения; как тихо, почти беззвучно, дышит Марта — ровно, глубоко, как дышат те, кто знает, что сделал всё, что мог. За окном шумел сад — тёплый, июньский, полный яблок, — и я думала о том, что мы тратим две монеты из семи. Что пять остаются — под половицей, на чёрный день. Что завтра кладовая наполнится. Что зима придёт, и нас будет девять, и надо, чтобы хватило всем. И что где-то за пустошью стоит сгоревшая усадьба, и на её пепелище, наверное, уже выросла трава — молодая, зелёная, равнодушная. Я думала о Сальме, которая сказала: «Наследников нет». И о том, что это значит: если бумаги найдутся, если права подтвердятся, если никто не оспорит — земля барона станет нашей. Или её. Или общей. И тогда у нас будет не только холм, сад и забор. Тогда у нас будет будущее. Настоящее. Своё. Но сначала — зима. Сначала — запасы. Сначала — дожить. Я закрыла глаза. Завтра — дорога. Завтра — рынок. Завтра — всё, что мы сможем унести. А сегодня — сон. Короткий, тёплый, июньский сон под шум яблонь.