Глава 33

Хельге, Свен и Андерс ушли в лес на рассвете — вместе с Бертраном. Они не стали ждать недели, о которой говорила Марта. Они ушли на следующее утро, взяв с собой силки, ножи, топоры и мешки. Бертран шёл впереди — молча, как всегда, — и трое волков шли за ним, тоже молча. Четыре оборотня. Четыре молчаливых фигуры, которые растворились в сером предрассветном лесу.

Они вернулись к вечеру. Усталые, грязные, с исцарапанными руками. Но с добычей. Много добычи. Два оленя — небольшие, но настоящие, с рогами, с мясом, с кожей. Шесть зайцев. Десяток птиц — куропатки, какие-то лесные куры, крупные, тяжёлые. И мешок рыбы — Бертран знал запруду, где рыба стояла густо, и они наловили её руками, в мутной воде, по колено, по пояс. Всё это они вывалили во дворе — на траву, на чистую холстину, — и Хельге сказал:

— Вот. Мы обещали. Проверьте.

Марта вышла, посмотрела на добычу. Потом на Хельге. Потом на Бертрана. Бертран кивнул — чуть-чуть, едва заметно. Марта распорядила:

— Хорошо. Верю. Еду — в холодную. Шкуры — в сарай. Рыбу — в соль. Живо.

Мы разделали добычу в тот же вечер — все, кто умел. Астрид и Сигрид свежевали птицу, Мариэль и Фелина — зайцев. Бертран и Хельге снимали шкуры с оленей — чисто, аккуратно, без разрезов. Свен и Андерс чистили рыбу. Ивар помогал — он не мог резать, но мог солить, укладывать, заворачивать. Тирра носила воду. Сальма записывала — сколько чего, куда, на сколько хватит. Я стояла и смотрела. Мяса было столько, что хватило бы на две недели, может, больше. Если засолить, закоптить, завялить — дотянем до весны. Лес нас не бросил. Волки нас не обманули.

На следующее утро Гуннар уехал в Вельден — за покупками. Он взял нашу телегу, вороного мерина, список — длинный, в две страницы, — и мешочек с деньгами. Уехал затемно, чтобы к вечеру вернуться. Мы проводили его — Марта, я, Гвен. Гвен сказала:

— Сахар не забудь. И корицу. Если есть.

— Не забуду, — сказал Гуннар. — Всё будет.

Он уехал. А через час, когда солнце поднялось и стало тепло — по-осеннему, мягко, — Бертран и трое волков пошли в лес за дровами. Инструмент у них был — топоры, пилы, клинья, верёвки. Телега была — наша, рассохшаяся, но ещё крепкая. Лошадь была — гнедая кобыла, старая, но выносливая.

Я осталась дома. Работы было много — перебрать припасы, подготовить кладовую к зиме, утеплить окна, заделать щели. Но я то и дело выходила на крыльцо и смотрела на дорогу, которая вела в лес. Я ждала. Не тревожно — спокойно. Я знала, что они вернутся. С дровами. С добычей. С чем-нибудь ещё. Лес был их домом. Они знали его лучше, чем я — свой сад.

Они вернулись к вечеру — раньше, чем я думала. Телега была полна. Дрова — сухие, колотые, берёзовые и сосновые, — лежали ровно, плотно, как умеют укладывать только те, кто делал это сотни раз. Поверх дров — ещё добыча: две птицы, связка рыбы, мешок грибов, какие-то коренья, которые Ирма потом узнала и сообщила: «Это редкое. Это на зиму — от простуды». Бертран правил лошадью. Хельге, Свен и Андерс сидели на дровах, усталые, довольные, с глазами, которые уже не были голодными. Они смотрели на дом, на свет в окнах, на нас — и я видела, что они уже не гости. Они — свои. Или почти свои. Ещё неделя, ещё дрова, ещё добыча — и они станут своими совсем.

Телегу разгрузили быстро. Дрова — в поленницу, которая и без того была большой, а теперь стала огромной. Птицу и рыбу — в холодную. Грибы — Ирме. Коренья — Ирме. Шкуры — в сарай. Всё — по местам. Всё — учтено.

Гуннар вернулся к ночи. Телега была полна — мешки, узлы, банки, коробки. Мука, сахар, соль, масло, спирт, бинты, иглы, нитки, корица — да, он нашёл корицу, — ваниль, банки, бумага, книга, печать с гербом, мыло, свечи, тёплая одежда — для всех, по размеру, — котёл, противни, формы для шарлоток, саженцы — маленькие, в горшках, — удобрение, инструменты для сада, луки, стрелы. Всё, что было в списке. И сладости — петушки, пряники, леденцы — для Тирры, для всех, для зимы.

Он вылез из телеги, потянулся, посмотрел на нас — на меня, на Марту, на Гвен, на Бертрана, на волков, которые стояли рядом, — и сказал:

— Всё купил. Всё, что было в списке. И ещё — вот.

Он достал из-за пазухи маленький мешочек. Протянул мне. Я открыла. Внутри были семена — яблоневые, вишнёвые, сливовые. Настоящие. Для сада. Для будущего.

— Это — на весну, — сказал Гуннар. — Ты просила. Для новых деревьев. Я нашёл. У одного купца. Он сказал: «Таких яблок, как у вас, я не видел. Если посадите ещё — привезите на ярмарку». Я сказал: «Привезём».

Я держала мешочек в руках и не могла говорить. Семена. Для новых деревьев. Для нового сада. Для будущего. Я посмотрела на своих — на пятнадцать человек, которые стояли во дворе, у телег, у поленницы, у дома. На Марту. На Гвен. На Бертрана. На Сальму. На Ирму. На Ивара. На Астрид и Сигрид. На Фелину, Мариэль и Тирру. На Хельге, Свена и Андерса. На Гуннара. Пятнадцать. Пятнадцать человек, которые пришли ко мне — кто с котомкой, кто с саквояжем, кто с обожжёнными руками, кто с пустым желудком, кто с топором, кто с силками, — и остались. Потому что я не закрыла дверь. Потому что мы не закрываем дверь. Потому что мы — те, кто открывает.

— Завтра, — сказала я, — будем утеплять дом.