Глава 36

Я выздоравливала медленно — день за днём, чашка за чашкой, отвар за отваром. Ивар приходил утром и вечером, щупал лоб, слушал дыхание и всякий раз повторял одно и то же:

— Лучше. Но не вставай. Ещё день. Может, два.

Ирма меняла травы — то горькие, то кислые, то такие, от которых кружилась голова и хотелось спать. Тирра носила компрессы, меняла их, когда остывали, и сидела рядом, пока я не засыпала. Астрид и Сигрид варили бульон — куриный, с кореньями, — и приносили в чашке, тёплый, пахучий. Я пила его и чувствовала, как тепло расходится по телу, как возвращаются силы — по чуть-чуть, по капле.

Дом за это время утеплили. Я не видела, как это делалось, — лежала, — но слышала. Стук молотков, скрип досок, шорох соломы. Марта и Гвен законопатили окна — заложили щели мхом, заклеили полосками ткани, смазанной глиной. Бертран и Хельге утеплили дверь — обили её войлоком, приладили вторую доску, чтобы не дуло. Волки чинили крышу — там, где она ещё протекала, — и я слышала, как они ходят наверху, как перекликаются, как стучат молотками. Свен и Андерс обкладывали фундамент соломой, чтобы холод не шёл снизу. Фелина и Мариэль вешали на стены тряпицы — для тепла и для уюта. Ивара я видела редко — он всё время был занят: то у Тирры, то у меня, то ещё у кого-то. Но каждый раз, когда он заходил, я спрашивала:

— Как там? Успеют?

— Успеют, — отвечал он. — До снега — успеют.

И успели. В тот день, когда я впервые встала — сама, без чужой руки, — я подошла к окну и увидела, что за стеклом бело. Снег. Первый снег. Он лёг ночью — тихо, густо, — и теперь лежал на саду, на заборе, на крыше пристройки, на поленнице. Яблони стояли чёрные, голые, но под ними — белое, чистое, светлое. Сад спал. Дом — согрелся. В окнах было тепло. Из труб шёл дым — из нашей, из пристройки. Волки затопили печку.

Я стояла у окна и смотрела на снег. Ноги ещё дрожали, голова была лёгкая, но я стояла. Сама. Впервые за неделю. За спиной послышались шаги — Марта. Она подошла, встала рядом, посмотрела на снег. Потом сказала:

— Зима.

— Зима, — согласилась я.

— Дом утеплён. Дрова в поленнице. Еда в кладовой. Оброк собран. Налог заплачен. Урожай продан. Все — под крышей. Пятнадцать человек. Все — сыты. Все — живы.

— Все — живы, — повторила я.

Марта помолчала. Потом добавила:

— Ты встала. Значит, всё. Значит, зима — не страшна.

Я обернулась и посмотрела на дом. На стол, за которым мы ели. На печку, которая топилась. На людей, которые ходили, работали, говорили. На Сальму, которая читала книгу у окна. На Гвен, которая точила нож. На Бертрана, который сидел у печи. На Хельге, который зашёл в дом — стряхнуть снег с плеч. На Астрид и Сигрид, которые что-то месили на кухне. На Фелину, Мариэль и Тирру, которые вешали травы сушиться. На Ивара, который проверял свои инструменты. На Ирму, которая перебирала банки. На Гуннара, который что-то писал в книге. На Свена и Андерса, которые вошли следом за Хельге, с дровами в руках.

Пятнадцать человек. Разных. Чужих. Случайных. И — своих. Я смотрела на них и думала: вот оно. То, ради чего мы работали. То, ради чего мы лечили деревья, ставили забор, собирали урожай, продавали яблоки, платили налог, собирали оброк, строили пристройку. Вот оно. Тепло. Свет. Хлеб. Снег за окном. Дом, полный людей.

Я улыбнулась. Марта посмотрела на меня и кивнула — коротко, по-своему. Потом сказала:

— Иди за стол. Бульон горячий. Хватит стоять.

Я пошла за стол. Села. Мне налили бульон. Я взяла чашку в руки и почувствовала, как тепло разливается по пальцам. За окном шёл снег. В доме было тепло. Все были рядом. И я подумала: зима. Первая зима, которую мы встретим не с пустой кладовой. Первая зима, которую мы встретим с деньгами, с зерном, с вареньем, с яблоками, с дровами, с одеялами, с теплом. Первая зима, которую мы встретим как хозяева.