Глава 9. Госпиталь

Глава 9. Госпиталь

Всю дорогу до госпиталя Кирилл Андреевич чувствовал небывалый азарт и душевный подъем. Нет, он отнюдь не стремился вернуться на полицейскую службу, но лишь потому, что вовсе не собирался менять свою лабораторию на что бы то ни было. И все же смена обстановки – временная – никому еще не вредила. А кроме того, если он поучаствует в расследовании дела, то не придется мучиться над темой следующего письма к Сашеньке. В прошлый раз, помнится, она весьма интересовалась криминальной обстановкой в столице и тем, удается ли Степану Егоровичу с ней справляться… странноватый был вопрос, но Воробьев тогда решил, что Сашенька, как и всякий человек, имеет право на причуды.

Приехали в военный госпиталь на Фонтанке. Сюда же накануне привезли выжившего в том нападении доктора, и Кошкин сходу отправил подручного справиться о его здоровье. Прозекторская находилась в подвале.

Коротко раскланявшись с судебным медиком Нассоном, Воробьев скорее уткнулся в документы – результаты вскрытия трупов. После заглянул и под простыни на каталках, кое-что важное для себя уже отметив. Он как раз добрался до вороха одежды погибших и перебирал девичье институтское платье и белую, запачканную кровью сорочку доктора Калинина, пока Кошкин неспешно выведывал у медика интересующие его детали.

— По Калинину, собственно, ничего нового, Степан Егорович, - рассказывал Нассон, - две раны: один раз стреляли в грудь и один в спину.

— А какой из выстрелов все же был первым, удалось выяснить, Михаил Львович? – спросил, делая записи, Кошкин.

— Трудно сказать… обе раны смертельны и получены почти одновременно. И обе «слепые» - пули остались в теле, и я их из тканей извлек. Желаете на пули взглянуть, Степан Егорович?..

Воробьев ответить не позволил, невзначай перебив:

— Сперва выстрелили в спину, разумеется, - сообщил он уверенно.

Подозвал Кошкина к разложенной поверх прочей одежды сорочке погибшего и стал показывать:

— Видите? На груди брызги расходятся практически радиально – от центра к периферии. Однако на спине четко видны вертикальные потеки. Доктор Калинин стоял на ногах, когда ему выстрели в спину. Следовательно, именно этот выстрел был произведен первым! В грудь выстрелили, судя по всему, когда он уже упал наземь.

Кирилл Андреевич ждал справедливой похвалы за свои выводы, однако Кошкин глядел на брызги крови с явным сомнением. И зачем-то пояснил судебному медику:

— Михаил Львович, я не упомянул, что Кирилл Андреевич, хоть и не доктор, но некоторое время служил в полиции, в химической лаборатории, и, видать, поднаторел.

Нассон торопливо кивнул и потянулся, чтобы пожать руку:

— Да-да, прекрасно помню и вас, и ваши статьи – они весьма любопытны. Новаторски даже… Разумеется, я и сам заметил вертикальные следы крови на сорочке, но решил, что они вполне могли образоваться оттого, что тело переворачивали или даже тащили по полу. Допускаете это, коллега?

Судебный медик прищурился и как будто предлагал «ничью». Однако Кирилл Андреевич был в себе уверен и на компромисс идти не собирался.

— Это глупости! – отмахнулся он запальчиво. – Я писал научную работу по изучению следов на месте происшествия – да не одну! Уж поверьте, я сумею отличить следы волочения от потеков крови!

Дабы не быть голословным, Воробьев схватил сорочку и, встряхнув ее перед тусклой лампой, на просвет показал следы крови Кошкину. По его мнению, все было очевидно: брызги и мазки крови (возможно, и впрямь бывшие следами волочения) легли на ткань тонким слоем и были гораздо светлее, в то время как вертикальные потеки напитали ткань куда сильнее и были теперь совершенно черными.

Но Кошкин глядел то сорочку, то на него с недоверием. За решающим словом опять зачем-то обратился к Нассону, а тот, хоть и без видимого раздражения, но уже не столь дружелюбно произнес:

— Я написал не так много научных работ, как вы, уважаемый Кирилл Андреевич, однако мой практический опыт длиною в двадцать шесть лет подсказывает, что, даже если оные следы и есть потеки крови, это не говорит о том, что первый выстрел был произведен в спину. Напротив, он мог быть последним, свежим – оттого кровь и текла, когда тело перемещали, скажем, за подмышки.

— А с какой целью тело могли перемещать?.. – поинтересовался Кошкин.

— Возможно, вовсе хотели вынести из лазарета, да не рассчитали сил. Возможно даже, с этой целью и открывали окно…

— А возможно, что тело вовсе никуда не перемещали, а это обыкновенные потеки крови! – холодно заметил Воробьев.

Кошкин глянул на него с непонятным раздражением и спросил судебного медика прямо:

— И все же, Михаил Львович, это похоже, по-вашему, на потеки крови или нет?

— Да, это могут быть потеки крови… - нехотя согласился Нассон. – И все же, опираясь на факты, я не могу однозначно согласиться, что первый выстрел был сделан в спину.

Несмотря на оговорку, Воробьев победно блеснул стеклами очков – тем более что и Кошкин, кажется, был с ним согласен.

— Пусть это и потеки крови, но и следы волочения на сорочке есть. То есть тело все же передвигали?

— Да, я уверен в этом! – кивнул Нассон.

И Воробьев на сей раз спорить не стал.

— В таком случае, убийца должен был весь перепачкаться в крови? – продолжал Кошкин расспрашивать Нассона.

— Несомненно! И руки, и одежда, и уж точно подошвы ботинок. Возле тела, помнится, были отчетливые следы обуви.

Кошкин кивнул и записал все в блокнот, потом спросил:

— Михаил Львович, прежде чем нас прервали, вы намеревались показать мне пули, извлеченные из тела…

Они отошли к соседнему столу, где Нассон предъявил Кошкину металлический лоток с позвякивающими на дне двумя пулями. Кирилл Андреевич тотчас склонился, внимательно изучая — впрочем, в оружии он разбирался слабо.

— Мощное оружие было оружие, как видите, - пояснил Нассон, - патроны по типу 450 Адамс.

— Как от «Британского бульдога»… - пробормотал Кошкин.

— Да. Оружие тяжелое, такой если и не убьет, то уж точно свалит с ног с первого выстрела, так что… шансов выжить не было, к сожалению. У второго-то доктора пуля навылет прошла и органов не задела, везунчик.

— У второго пуля такая же?

— Такая же, из одного оружия в них стреляли.

— Я слышал, - решился напомнить о себе Воробьев, - «Бульдоги» часто используют дамы… именно из такого Вера Засулич в 1878 году стреляла в генерала Трепова…

Нассон нехотя вздохнул:

— Вынужден согласиться с коллегой, Степан Егорович. «Бульдог» излюбленной оружие налетчиков, революционеров и женщин.

Последнее замечание заставило Кошкина нахмуриться сильнее обычного, да и Воробьев притих, пойманный врасплох. Ладно, если в убийстве замешана женщина, но революционеры…

Нет, конечно, Кирилл Андреевич не боялся их. Просто политика в целом – это была та сфера, в которой он был вовсе несведущ. Не интересовался и даже не стремился к этому. Революционеры, народники, террористы – он в самом деле не улавливал ни малейшей разницы меж ними и совершенно искренне не мог понять: отчего бы всем им просто не найти себе занятие по душе да не жить в свое удовольствие? Пишут, что они душой болеют за простых людей, за крестьян, за рабочих – но только Кириллу Андреевичу, увы, приходилось слышать, как рабочие в трактирах после трудового дня отзывались о той же Вере Засулич… и теперь мог с уверенностью сказать, что им заступничество сей дамы не нужно точно. Но Вера Засулич едва ли посещала те трактиры, оттого и воображала, что знает лучше рабочих, что этим самым рабочим нужно для счастья…

— Хорошо… а что по поводу второго трупа? Девушки? – спросил Кошкин у Нассона, и Кирилл Андреевич тоже стал слушать, с удовольствием выкинул из головы ненужные мысли.

Он очень надеялся сейчас, что в деле все же замешана женщина, а не революционеры.

Нассон же покачал головой:

— К сожалению, Степан Егорович, исключить отравление я никак не могу. Смерть девицы наступила в результате остановки дыхания, а дыхательные пути, меж тем, чисты, и сердце здорово.

— Нашли что-то в желудке?

— Зрите в корень. Причем, сей продукт был практически не переварен, что говорит о попадании его в организм девушки не более чем за пару часов до наступления смерти. А это значительно позже ужина.

— Какой продукт? – насторожился Кошкин.

— В отличие от вашего приятеля, я нынче хоть в чем-то могу быть уверенным, - хмыкнул Нассон. – Это кусок торта или одно пирожное. Две и три десятых унций (прим.: около 70 грамм). Бисквит с розовым масляным кремом.

— Пирожное?

— Да. Очень сомневаюсь, Степан Егорович, что нечто подобное в принципе возможно отыскать в институте, если это не принесли извне.

А у Воробьева отлегло от сердца, поскольку он никогда не слышал, чтобы революционеры использовали пирожное с розовым или каким бы то ни было другим кремом…

* * *

Доктор Нассон утверждал, будто яд находился именно в пирожном, однако пока не знал, какой именно это яд, и даже не был уверен, что происхождение его вовсе возможно определить.

Кирилл Андреевич примирительно пообещал, что навестит его позже и одолжит некоторые свои реактивы, способные помочь в поисках. А после поспешил догнать Кошкина: подручный сообщил тому, что второй доктор, чудом выживший, после операции стабилен и даже пришел в сознание.

Впрочем, «пришел в сознание» это чересчур громко сказано. Кузин до подбородка был укрыт застиранным больничным одеялом, но лицо его казалось одновременно и белее, и серее казенного полотна. Воробьев даже посчитал нужным поднять его запястье и подсчитать пульс. Больной отреагировал не сразу и лишь слабым поворотом головы. Зато услышав, что посетители из полиции, сделал над собой усилие и первым делом спросил:

— Она жива? Девочка… Тихомирова…

— Нет, сожалею, - отозвался Кошкин.

Кузин снова пошевелил головой, теперь отворачиваясь к стене. Сомкнул веки, под которыми блеснули самые настоящие слезы.

— Это моя вина… я мог ее спасти!

Пульс тем временем едва прощупывался, а рука была холодной, что лед. Воробьев, поймав взгляд Степана Егоровича, дал понять, чтобы тот не усердствовал с допросом. С другой стороны, если не задать все вопросы сейчас, то ответов можно вовсе не услышать… Воробьев, по правде сказать, не был уверен, что больной доживет хотя бы до завтра.

— Дмитрий Данилович, - заговорил Кошкин с долей деликатности, - постарайтесь припомнить, что случилось? Это вы пригласили доктора Калинина в ваш кабинет в институте?

Кузин слабо качнул головой – отрицательно.

— Он уже был там, когда я вошел… искал в бумагах.

— Что искал?

Кузин снова покачал головой, мучительно жмурясь. Кошкин ослабил напор, но Кузин все же договорил:

— У него был револьвер. Роман приказал молчать, когда привели девочку… я не знал, что делать, не знал…

— Калинин был там один?

Кузин кивнул – но вдруг замер. Даже глаза его расширились.

— Нет… - слабо произнес он. – Сперва мне показалось, что один… но, когда я упал… после выстрела… видел юбку… там была женщина.

— Мейер? Начальница института? – резко спросил Кошкин. – Она вошла вскорости, потому как ее позвала Агафья. Ее вы видели?

Кузин снова качнул головой – отрицательно. Однако произнес неуверенно:

— Может быть… я не знаю.

На дальнейшие вопросы Кузин попросту не реагировал, и Воробьев счел необходимым скорее позвать врача. А допрос пришлось прервать.

…Вскорости Кузина увезли на вторую операцию, срочную – его врач сказал, что открылось внутреннее кровотечение. Они же с Кошкиным, прождав под дверьми почти час, нечаянно стали свидетелями одной любопытной сцены.

Уже стемнело, и больничный коридор перед операционной сделался мрачен и совершенно пуст. Они с Кошкиным маялись ожиданием в дальнем его конце, когда – по лестнице на их этаж вдруг поднялась молодая дама. Вся в черном, строгая и величественная. Без сопровождения.

Кошкин, завидев ее первым, оттолкнулся от стены и, как завороженный, сделал несколько шагов навстречу. Она же остановилась будто бы невзначай. Ненадолго. Уже через миг продолжила путь как ни в чем не бывало – мимо их этажа вверх по лестнице. А оба они с Кошкиным так и остались недоумевать, собиралась ли дама подняться именно на их этаж, и отчего передумала?

Было в ней что-то… Кирилл Андреевич лишь единожды когда-то видел ту особу, замужнюю графиню Раскатову, после расставания с которой Кошкин все не находил себе места. Так вот, чем-то неуловимым дама напоминала именно на ее. Не чертами лица и не возрастом (эта была моложе), но статью, манерой себя держать и острым ощущением опасности, которыми от нее веяло. Если бы Воробьев верил в рок, то назвал бы обеих этих дам роковыми. Да и темные волосы с зелеными глазами делали их похожими. Недаром Степан Егорович, как на привязи, тотчас направился следом, и даже на этаж выше поднялся. Однако загадочной дамы, по его словам, и след простыл.

На Габи, к слову, она тоже чем-то походила, оттого Воробьев и робел в ее присутствии…

Хорошо, что Сашенька совсем не такая.