Глава 7. Соседи

Глава 7. Соседи

Кирилл Андреевич Воробьев был человеком тридцати четырех лет, незаурядного ума и весьма привлекательной наружности. В двадцать четыре он с золотой медалью окончил отделение естественных наук физико-математического факультета, а в двадцать шесть блестяще защитил диссертацию на тему «Общая гомеоскопия и учение о следах», вскоре после чего получил степень магистра химии. Труд же его через два года вышел в свет отдельным изданием Санкт-Петербургского университета. Работа поистине замечательная, которую Кирилл Андреевич полагал главным достижением всей своей жизни и весьма гордился, что в любой момент дня и даже ночи мог по памяти зачитать цитату из произвольной части своей диссертации.

В среду первого мая около восьми-сорока пяти утра именно этим Кирилл Андреевич и занимался, покуда производил туалетные процедуры у зеркала в уборной – припоминал цитаты и даже немного сожалел, что мало кто смог оценить и литературную составляющую вкупе с несомненной научной важностью.

Но его прервал шум из передней.

А так как уже восемь-сорок пять, и в это время домашняя хозяйка Серафима Никитична занята на кухне и ей решительно незачем шуметь в передней, то Кирилл Андреевич насторожился. Отворил дверь уборной и, вытирая на ходу полотенцем остатки пены с выбритых щек, вышел в коридор.

Так и есть.

Из передней, крадучись и явно стараясь быть незаметным, пробирался Степан Егорович Кошкин, его приятель а, пожалуй, что и друг. Таился не зря, ибо он поддерживал на ходу некую девицу, род занятий которой не оставлял сомнений. Девица, хоть и была закутана в клетчатый плед, не посчитала нужным спрятать под ткань также и смуглое острое плечо, явно оголенное.

Кошкин его покамест не замечал, и Кирилл Андреевич взирал на картину с молчаливым и полным достоинства укором. Но недолго, вскоре дал о себе знать:

— Доброго утра, Степан Егорович. Вам нет нужды таиться: я обнаружил, что вы не ночевали дома ещё около полуночи, когда постучал к вам, чтобы справиться о той книге, которую одалживал накануне, но нашёл только книгу, не вас. И понял, что, вероятно, вы пропадаете в известном вам заведении, карточка которого выпала у вас из кармана третьего дня. - С достоинством воспитанного человека Воробьев поклонился даме: - И вам доброго утра, мадемуазель… простите, не имею чести быть вам представленным.

— Вы весьма наблюдательны, Кирилл Андреевич, вам бы в полиции служить... - сухо пробормотал Кошкин и приспустил плед с руки своей дамы. - Эта мадемуазель ранена. Я рассчитывал на вашу помощь, поскольку до госпиталя далеко ехать.

Воробьёв всполошился, отринул свою надменность. Тотчас бросился к девушке, бережно поднял её руку и наклонил ближе к свету.

Кости не сломаны, уже хорошо. Кажется, только ссадина – на внутренней части предплечья с незначительной кровопотерей. Будто натертость или вроде того… Зашивать необходимости нет.

— Надобно обработать, - заключил он. - В госпиталь, думаю, можно не обращаться. Кошкин, отведите её в гостиную, я принесу воды и чистое полотенце.

Позже, когда рана была промыта, обеззаражена и забинтована, Воробьев поручил даму заботам Серафимы Никитичны, а сам стал искать Кошкина. Тот наспех завтракал яичницей с кофе, и Воробьев охотно к нему присоединился.

— Кто она? - не мог не спросить. - Где вы её нашли раненую?

— В собственном экипаже. Поверьте, я и сам хотел бы знать, как она там оказалась и кто, собственно, такая. Но даже поговорить с нею не смог – она иностранка, русского не знает.

— Вот как? - изумился Воробьев. А я ещё подумал, отчего она ни слова не сказала... и что, даже имени не знаете?

— Нет.

— Вы удивляетесь меня, право, Степан Егорович... Когда вы просили меня обосноваться у вас после вашего тяжкого расставания с известной персоной, то ссылались на то, что, цитирую "сопьетесь или ещё чего похуже учудите". Но вы, я вижу, вполне всем довольны. Пропадает где-то днями и ночами, а после ещё и приводите в дом девиц сомнительной репутации! Да, это ваш дом, но это не повод превращать его в вертеп!

Степан Егорович, сосредоточенный на завтраке, не отвечал и заглатывал свою яичницу огромными кусками и в большой спешке. По некоторым признакам Кирилл Андреевич понял, что делает Кошкин это не оттого, что излишне голоден, а оттого, что он, видимо, снова переборщил с нотациями. Раиса, его супруга, к сожалению, уже бывшая, помнится, заглатывала свой завтрак точно также, покуда вовсе не стала завтракать отдельно.

Кирилл Андреевич похвалил себя за то, что сейчас уловил сей момент, и решил снизить градус давления. Выказать свое недовольство чуть позже и малыми дозами.

— Простите, Степан, мне пришлось выдать адрес того заведения вашему коллеге. Так он нашел вас?

— Да… и должен поблагодарить вас, что выдали – мое присутствие было там необходимо.

— Неужто убийство?

— Убийство. К слову, две жертвы в некотором роде ваши коллеги – доктора.

— Нет-нет, что вы, я не доктор! Лишь слушал курс лекций в медицинской академии, и всего-то. Прежде всего я химик, Степан Егорович. В медицине меня, безусловно, привлекает слаженная механика и физика человеческого организма. Она идеальна! Продумана до мелочей! Ничего лишнего! Когда я думаю об этом… право, неловко вам признаваться, Степан Егорович, но иной раз я думаю, быть может, и правда столь идеальный образчик был создан некой божественной сущностью… но, разумеется, не за семь дней, это глупости.

— Так уж и идеальный? – хмыкнул почему-то Кошкин. – Вы будто на месте преступления никогда не бывали.

— Я почти три года работал в химической лаборатории при полицейском департаменте… но на месте преступлений мне и правда приходилось бывать нечасто. И, если уж говорить о медицине, то мне больше по душе работать в прозекторской, а вот живые люди… с ними нужно разговаривать, слушать их… Нет, это не по мне. Я не очень-то умею поддерживать светскую беседу.

— О, вы слишком строги к себе, мой друг!

Кошкин опять почему-то улыбнулся и потрепал его по плечу. Но Кириллу Андреевичу показалось, что тот вполне искренен. И он поспешил согласиться:

— Да. Может быть и строг… я всегда очень строг к себе. Когда беседа мне интересна, я могу быть удивительно красноречив! Но разговоры о быте, о новостях, о погоде… это слишком! А как, вы сказали, имена тех врачей? Вдруг я все же был с ними знаком? У меня отличная память на имена!

— Кузин, Калинин. Знакомы?

— Калинин… Калинин… Это не тот ли Калинин, автор работы «Методы современной фармакогнозии»?

Степан Егорович заинтересовался:

— Калинин Роман Алексеевич?

— Увы, я не знаком с ним лично и даже общих друзей не припомню – он учился гораздо позже меня. Но его научные труды меня весьма заинтересовали в свое время. И, если не ошибаюсь, инициалы действительно были «Р.А.»

— А что такое фармакогнозия?

— Наука о лекарственных растениях, разумеется.

Кошкин рассеянно кивнул. Заинтересовался еще больше и откинулся на спинку стула:

— То есть, это наука о ядах?

— В каком-то смысле несомненно… всякий препарат может быть как лекарством, дарующим выздоровление, так и ядом, несущим смерть – дело в дозировке.

И снова Степан Егорович хмыкнул. Одним глотком допил кофе и, поднявшись, покинул столовую. Воробьев, которому эта беседа была как раз интересна, не хотел ее прерывать и направился следом.

— Сделайте одолжение, Кирилл Андреевич, - на ходу попросил Кошкин, - отыщите эту его работу о ядах и выясните, точно ли автора звали Роман Алексеевич. Сдается мне, это и впрямь он.

— Да-да, несомненно… но, если это и впрямь тот самый Калинин – это огромная потеря для научного мира!

— Не скажу по поводу научного мира, но Калинин, кажется, был тот еще тип. Третья жертва, юная девушка, вполне возможно, что была отравлена – ядом. А кроме того, ваш Калинин был уволен из института за некоторое время до – и все как рыбы молчат о причине увольнения. Сдается мне, имела место некая темная история… Да и стрельбу, возможно, открыл именно он.

— Да нет же! – от досады перебил Воробьев. - Калинин был превосходным ученым, он не мог ни в кого стрелять и тем более быть замешанным в темной истории! Он ученый, говорю же вам!

Но Кошкин опять хмыкнул этой его непонятной усмешкой:

— Вам многое еще предстоит узнать о тех, кого вы назвали идеальными образчиками, Кирилл Андреевич.

Сказал это Степан Егорович уже в передней: кажется, он в самом деле собирался уйти.

— Вы уходите? – разволновался тогда Воробьев. - А как же эта девушка? Я вынужден снова о ней заговорить! Ее рана совершенно пустяковая! Я не уверен даже, что в бинтах была нужда! Зачем вы вовсе её привели, скажите на милость?!

— Так выгоните её, если считаете, что рана пустяковая.

— Как я могу её выгнать – это ваш дом!

— У меня нет на это времени, - отмахнулся Кошкин.

— Куда вы? Вы что, оставите меня с ней?

— Беспокойтесь, что она вас соблазнит?

— А она может?..

Теперь Воробьев обеспокоился в самом деле. На Воробьева прежде девушки никогда не бросились, но, с другой стороны, и с девушками подобного рода занятий ему прежде не приходилось иметь дел. Кто знает, чего от них ждать?

Наверное, в голосе его было полно отчаяния, потому что Кошкин все же остановился, уже в дверях. Но вместо того, чтобы окликнуть ту особу и увести ее туда, откуда привел, задал ему, Воробьеву, вопрос весьма странный и неуместный:

— Вы писали Александре Васильевне?

— Зачем?! – искренне изумился Воробьев.

— Потому что люди, которые еще не в прозекторской, они так поступают, Воробьев! – Кошкин отчего-то стал выходить из себя. – Когда они любят кого-то, кого нет рядом, они пишут им письма! И отсылают по почте!

— Я об этом не думал… - еще больше растерялся Воробьев, подозревая, что в словах Кошкина все же есть здравый смысл – но не мог его уловить. – О чем же мне писать, если у меня ничего не происходит? Ничего хорошего, по крайней мере. С бракоразводным процессом подвижек нет, последнюю статью назвали сырой и вернули на доработку… Мне даже трудиться приходится из дома – из вашего дома, совершенно к моему роду занятий не приспособленного! Оттого, что мое место в штате университета я потерял, а Раиса с ее любовником самым натуральным образом выставили меня из дома, и я даже с дочерью увидеться не могу! Об этом мне написать, что ли?!

Договорив, Кирилл Андреевич смутился:

— Простите за эту вспышку. Не стоило.

Кошкин же, будто вовсе передумал уходить, похлопал его по плечу и вполне мирно посоветовал:

— И все же напишите. Не это, конечно – что угодно другое. Напишите, что лето в этом году раннее, и что в оранжерее Ботанического сада уже расцвели розы. Она любит розы, ей понравится.

— Но это же неправда: для роз еще слишком рано…

— Соврите, Воробьев! – снова разозлился Кошкин. - Девушкам не важно, что вы пишете, важен сам факт, что вы о ней помните и думаете! Александра Васильевна теперь завидная невеста – вокруг нее в Венеции, или где там она сейчас, небось, хороводы из женихов водят! Вам ей нужно денно и нощно писать, если не хотите, чтобы она вернулась уже в статусе чьей-то жены!

Кирилл Андреевич теперь насупился и тоже начал злиться:

— Александра Васильевна вовсе не такая. Если она дала слово, значит, никаких женихов у нее в Венеции нет и быть не может!

— Такая или нет, но вы все же напишите. Простите, мне действительно нужно ехать.

С тем и отбыл, оставив Воробьева наедине с невеселыми мыслями… и с этой девицей, от которой в самом деле неизвестно, чего ждать.