Глава 11

– Ваше высочество, – спокойный голос Олсуфьева заставил меня оторваться от письма Криббе, в котором он уведомлял меня о том, что благополучно прибыл на место, устроился в доме своего приятеля и начал потихоньку прощупывать почву под Голландской Ост-Индийской компанией. Гюнтер писал увлекательно, с присущей ему иронией и изрядной долей юмора. Когда курьер передал мне письмо, я внезапно осознал, насколько соскучился по своему учителю фехтования. Он сумел стать для меня не просто наставником, а больше старшим другом. И, хоть я прекрасно осознавал, что у меня, скорее всего, развился «синдром утенка» к первому человеку, отнесшемуся ко мне по-доброму в этом отчасти чрезвычайно суровом мире, и Криббе имеет на меня просто колоссальное влияние, ничего менять в подобном положении дел я не собирался. Тем более, что сам Гюнтер всегда подходил к вопросам давления очень деликатно, словно сам боялся разрушить образовавшееся между нами доверие.

– Да, Адам Васильевич, – аккуратно сложив письмо, я поднял взгляд на Олсуфьева, выглядевшего, как всегда, безупречно. Не пойму, он что, какой-то секрет знает, что ли.

– Господин Д,Аламбер весьма настойчиво просит принять его, вместе с другом, приехавшим недавно из Парижа, – Олсуфьев, говоря это, положил передо мной несколько бумаг от Ушакова. В последнюю неделю мне удалось добиться у тетки полного контроля над Тайной канцелярией. Она утвердила все наши совместные с Ушаковым изменения и передала все бразды правления в мои руки, велев докладывать обо всех важных делах канцелярии. Ну и смертные приговоры, которые она поклялась не исполнять, передавались ей на утверждение. Чаще всего они все же отменялись и заменялись каторгой. Такой вот мораторий. Правда, иной раз было не совсем ясно, что лучше: быть казненным или без языка с кровоточащей раной во рту отправляться на прииски с остальными каторжниками, ну да, если у нее такое понятия о милосердии, а Елизавета, несмотря ни на что, была очень религиозной, иной раз до фанатизма, то не мне ей указывать. Собственно, именно поэтому Рождественские увеселения были плавно перенесены в Новогоднюю ночь. Рождество-то мы с ней вместе проведем в церкви, и это не обсуждалось.

– Ну что же, у меня как раз есть время, чтобы принять его, – я кивнул и отодвинул в сторону свитки, перевязанные лентами, такой вот была привычка у Ушакова именно таким образом оформлять свои доклады.

Олсуфьев молча кивнул и вышел, чтобы буквально через несколько секунд дверь распахнулась и в кабинет вошел Д,Аламбер, в сопровождении такого же молодого человека, как и он сам. Они поклонились, и я отметил, что париков оба не носят, предпочитая заплетать собственные волосы в небольшую косу, перевязанную черными лентами. Я невольно провел рукой по своим коротким для современной моды и длинным, по сравнению с тем ежиком, который я носил в другом мире, волосам, которые были предметом постоянных истерик моего цирюльника. Я скоро буду бояться его к себе подпускать, особенно, когда он с опасной бритвой в руке. Может тоже модный хвост отрастить? Надо подумать, прикинуть, как мне больше подойдет.

– Доброго дня, господа, чем обязан вашему визиту? – я выразительно посмотрел на Д,Аламбера, который тут же выпрямился и начал говорить. Хоть он и выучил уж русский, ради его приятеля я начал говорить по-французски, чем сразу же, судя по брошенному на меня взгляду, приобрел кучу очков у этого самого приятеля.

– Позвольте мне представить вам, ваше высочество, моего доброго друга, с которым мы вместе учились в юридическом колледже, Дени Дидро, – я посмотрел на этого Дидро. Слишком мало мне было известно про это время, но имя Дидро было мне известно. Он был одним из тех вольнодумцев, работы которых в итоге легли в основу доктрины и едва ли не стали причиной Великой Французской революции. И вот теперь внимание, вопрос: а нужны ли мне здесь в России такие вот подогреватели различных революционных движений?

– Прежде, чем вы поведаете мне, чем же занимается господин Дидро, и что привело его в Российскую империю, кроме того, что здесь его друг и бывший однокашник сейчас проживает, я хочу поздравить вас, господин Д,Аламбер с завершением «Трактата о динамике». Он прекрасен, я просто в восторге, и приказал выделить вам премию в размере двухсот рублей.

– О, вы слишком добры, ваше высочество к моим скромным заслугам, – Д,Аламбер просто аки красное солнышко засиял.

– Вовсе нет, – я покачал головой. – Именно ваш принцип решения дифференциальных уравнений позволил Эйлеру и Брюсу рассчитать структуру будущей клоаки того города для ученых, который я планирую создать на территории Ораниенбаума, так что никакой переоценки ваших заслуг в этом нет, уж поверьте. Ну, а теперь вернемся к господину Дидро. Вы прибыли просто погостить, или по делу?

– Я приехал, чтобы некоторое время погостить с моей молодой супругой у моего друга, – кивок в сторону Д,Аламбера. – В одном из разговоров с ним, Жан упомянул о том, что ваше высочество очень бережно относится к книгам и предметам искусства, и даже выделили средства для восстановления галереи, создавая в ней особые условия, чтобы картины сохранялись в полном порядке. Видите ли, ваше высочество, одно время мне покровительствовал маркиз дю Шатель, бывший большим ценителем предметов искусства. В свое время он собрал уникальную коллекцию, больше четырех сот полотен, скульптуры, рисунки и гравюры известнейших художников как прошлого, так и настоящего и библиотеку в двадцать тысяч томов. Но самую большую ценность, безусловно, представляет коллекция резных камней. Среди них есть и очень древние, пришедшие к нам от эллинов. Так получилось, что мой патрон умер два года назад, и теперь на части его коллекции претендуют герцог Орлеанский и сам король Франции, а также шведский престол.

– Это все безумно интересно, но, зачем вы мне все это рассказываете? – я откинулся в своем кресле, сложив руки на груди.

– Племянник маркиза, унаследовавший от дяди как титул, так и все имущество, как раз перед моим отъездом в Петербург вернулся из Пруссии, где находился с миссией его величества и вынужден был задержаться. Какие-то непредвиденные обстоятельства, не иначе. Он хотел сразу же продать с аукциона коллекцию дяди, но так как его не было в то время в Париже, решил воздержаться до личного присутствия. Теперь же, он говорит, что остро нуждается в деньгах, – и я его отлично понимаю. Кто в наше время не нуждается в деньгах? – Маркиз готов продать всю коллекцию целиком за четыреста тысяч ливров.

Нет, хорошо, что я сидел в это время. Потому что от озвученной суммы точно свалился бы на пол. Сколько он хочет за коллекцию? По-моему, все, что я подумал, отразилось на моем лице, потому что вперед вышел Д,Аламбер, и быстро проговорил.

– Поверьте, ваше высочество, это чрезвычайно дешево. Я видел коллекцию Пьера Кроза, это поистине уникальное зрелище. Насколько я помню, Мариетт оценил как-то коллекцию в один миллион ливров. Видимо, маркиз действительно остро нуждается в деньгах, раз согласен на такую невыгодную для него сделку.

– Он готов ждать до марта, ваше высочество. Если я не привезу ответ, желательно, вместе с деньгами, то в середине марта состоится аукцион, где большая часть коллекции будет просто распродано. То, что с таким трудом собиралось столько лет, просто разлетится по всему миру.

Да знаю я, что они по своему правы. Знаю я также и то, что подобные вложения – это вложения в века. Уж мне-то известно, что через каких-то двести лет, каждое полотно будет стоить столько, что эти четыреста тысяч покажутся совсем уж смешной суммой. Проблема в том, что у меня нет этих денег. Я конечно могу обратиться к тетке, но Елизавета равнодушна к искусству, сомневаюсь, что она оценит перспективы. Мой мозг начал работать на полную мощность. Надо переговорить с Ушаковым. Думаю, если его новогодняя затея увенчается успехом, то часть денег можно забрать из клуба. Кстати, сам клуб может стать прекрасным местом, для хранения всех этих коллекций. Дворец огромный, в нем никто не живет, и очень много комнат стоит просто так. Переезд знаменитой коллекции в клуб, может сыграть на пользу имиджу, хотим же мы составить идеологическую конкуренцию масонам?

– Я дам ответ после Нового года, – наконец, я принял решение. – И, может так оказаться, что сделка произойдет раньше марта. Но что хотите вы, господин Дидро, за посредничество?

– Я хотел бы остаться смотрителем коллекции и каталогизировать ее. Также мне будет нужен постоянный допуск к книгам, – он покраснел, но договорил до конца.

– Вы в курсе, что коллекцию перевезут в Россию? – я посмотрел на него несколько скептически. Насколько я знаю, очень мало кто из иностранцев могли полностью освоиться на наших просторах, предпочитая возвращаться в свои курятники. Слишком различный образ жизни, который они никогда не понимали и вряд ли когда-нибудь поймут.

– Да, ваше высочество, – он кивнул.

– Тогда в чем истинная причина ваших намерений? – я смотрел исподлобья, и Дидро явно нервничал от моего взгляда.

– Мой отец категорически против моей жены, – выпалил он, сжимая кулаки. – Настолько, что пообещал выгнать нас из дома и лишить меня наследства.

– Вы настолько ее любите? – я склонил голову и теперь смотрел с любопытством.

– Да, – ответил Дидро твердо. – Вы так говорите, ваше высочество, будто не верите в существование любви.

– Ну, почему же. Наверное, она существует, только пока обходит меня стороной, – пожав плечами, я опустил руки на стол. – Господин Дидро, ваши мотивы мне понятны. Если сделка в итоге будет заключена, то я выполню ваши требования. Кроме того, я положу вам жалованье, достаточное, чтобы вы с супругой ни в чем не нуждались. Но у меня есть одно условие.

– Какое условие, ваше высочество? – он слегка побледнел, но продолжал смотреть прямо.

– Однажды, может быть, даже не скоро, мне понадобится философское и идеологическое обоснование некоего закона. И вы мне эти обоснования подготовите.

– Я? – он удивленно уставился на меня.

– Вы, – я кивнул. Если уж этот крендель сумел подвести идеологию к революции, то вполне способен найти объяснения и оправдания неким моим задумкам, еще невнятным, но уже настойчиво забредающим в голову. – Так что, договорились?

– Я, конечно, попробую и, клянусь, что буду стараться, но, боюсь, это не слишком выгодная для вас сделка, ваше высочество, – покачал головой Дидро.

– А вот об этом позвольте судить мне самому, – и я потянулся к Ушаковским докладам, давая понять тем самым, что аудиенция закончена. Мои посетители были людьми умными и намеки прекрасно понимали, поэтому, отвесив прощальные поклоны, дружно убрались из кабинета.

Я же действительно открыл доклады и углубился в чтение. Ничего нового и интересного не происходило. Никаких новых заговоров не намечалось, агенты, забрасываемые по салонам, скучали и отчеты их были лишены огонька и задора. Эти агенты – тоже мое изобретение. Раньше Тайная канцелярия действовала исключительно по доносам и крамоле, обнаруженной в письмах, сейчас же Ушаков под моим началом выходил на новый уровень, так сказать. Также я ему посоветовал использовать в темную болтливых провокаторов, типа Ваньки Лопухина, который в подпитии может такое выдать… Только предупредил, чтобы его агенты не забывали о том, что конкретный Ванька вовсе не заговорщик, а просто дурак, и не стремились хватать его и волочить в застенки Петропавловской крепости. Также проводились полевые учения агентов с кодовым названием «горничные». Ну, тут мы не первопроходцы, как бы приятно мне не было думать об этом, тут впереди нас кардинал Ришелье отметился. Мне об этом Ушаков рассказал, когда пришел с предложением попробовать таких вот агентов, которых на большом количестве прибывших делегаций с девицами можно было вполне обкатать. Моего тут само название «агент», на котором я настоял, потому что агент – это звучит гордо и круто во все времена.

Реконструкция Тайной канцелярии шла полным ходом и уже в Петербурге и в Москве функционировали полноценные отделения с головным отделением в Петербурге. В остальных губерниях только-только начали разворачиваться вообще отделения Тайной канцелярии, и у заместителя Ушакова, так нелюбимого им Шувалова, внезапно появилась огромная куча дел. Именно ему было поручено развернуть отделения Тайной канцелярии по всей Российской империи. Андрей Иванович даже признался мне, что ежели у Алексашки все получится, то, так уж и быть, он подумает над тем, чтобы дела ему передать. Ну, а ежели нет… тут он развел руками.

Демидовы продолжали молчать, а Татищев все еще не приехал. Вот и все новости, которые я вычитал из докладов Ушакова.

Внезапно мои мысли перекинулись на Шуваловых. Я ведь изначально ошибался, думаю, что Петр Шувалов был любовником Елизаветы. Нет, как меня просветил все тот же вездесущий Ушаков – Шуваловы в спальне государыни не отмечались. Но ведь был же кто-то, точно был! И тут на меня, как гром среди ясного неба, упала информация в виде Ивана Шувалова, кузена этих двоих, которые мне уже оскомину набили, постоянно попадаясь на глаза. Так вот, Ванечку попросила меня пристроить к себе сама тетушка по просьбе его матушки, переданной Александром, который как раз на Смоленщине в поте лица возводил фундамент будущих спецслужб. Я только плечами пожал в ответ на столь невинную просьбу. Похоже, что я нашел будущего фаворита. Но, когда этот фаворит вошел ко мне для знакомства, я почувствовал, будто меня под дых долбанули: Ванька был моим, сука, ровесником! У меня до сих пор глаз дергается, когда я думаю об этом. Это, конечно, тетка дает, в прямом смысле этого слова. Она бы еще со мной замутить умудрилась. Скрипя зубами, я взял его в камер-пажи, внимательно наблюдая за ним. Ну, что могу сказать, он постоянно что-то читал. В основном на французском языке. Пока я ничего не мог сказать о нем ни плохого, ни хорошего. Он был молод, и у меня просто в голове не укладывалась его связь с Елизаветой. А ведь меня еще очень попросили присмотреться к Сергею Салтыкову про которого мне рассказала Мария.

– Ваше высочество, – Олсуфьев как обычно зашел неслышно.

– Что еще? – я бросил бумагу от Ушакова на стол. Никого я вроде бы видеть больше сегодня не планировал. Собственно, я и Дидро видеть не планировал, а в итоге даже о чем-то договориться успел.

– Генерал-фельдмаршал Ласси, прибыл по приказу ее величества Елизаветы Петровны для консультаций вашего высочества в предстоящем увеселении по взятию потешных крепостей, – отрапортовал Олсуфьев.

– Вот даже как. А тетушка серьезно относится к этому увеселению, – протянул я, думая, что вот он подходящий шанс и подходящий человек, которому можно поведать о планах Фридриха и Августа. – Раз для ее величества это столь важно, что она готова побеспокоить такого занятого человека, как генерал-фельдмаршал, то конечно пусть заходит, и, Адам Васильевич, что-то я кофейку захотел, организуй нам горяченького, сделай милость.

Уже через минуту мы сидели с Ласси за столом, и он раскатывал передо мной карту. Видимо, не только Елизавета отнеслась к этой забаве очень серьезно.

– Насколько мне известно, ваше высочество, вы ранее увлекались играми в солдатики, которые копировали битвы короля Фридриха Прусского, – начал он, я же только неопределенно пожал плечами.

– Это было давно и уже пару лет не представляет для меня интереса, – осторожно ответил я. – А, если не секрет, кто вам так много и подробно об этом рассказал?

– Ваш слуга, Румберг, если не ошибаюсь, – любезно ответил Ласси. Все, это последняя капля. Завтра же Румберг и Крамер возвращаются в Киль. Надоело, право слово. Ни одному, ни второму Россия не по душе, и они выражали желание остаться в Гольштинии, вот пускай и уматывают. Замок там хоть и мало приспособлен к нормальной жизни, зато большой, работы всем хватит. Те же выгребные ямы давно никто не чистил.

– Судя по выражению вашего лица, данного слугу ждет далеко незавидная судьба, – ирландец улыбнулся краешком губ, я же прищурился, глядя на него.

– Ой, сдается мне, Петр Петрович, что вы об этом инциденте не просто так упомянули, – протянул я, внимательно отслеживая его реакцию.

– Вы очень проницательны, ваше высочество, – Ласси поклонился. – Мое личное мнение – раз ты не можешь хранить тайны, да и вообще личную жизнь хозяина под замком, значит, ты не можешь на него работать.

– Вас любят в войсках, – неожиданно перебил я его, кивая с благодарностью Олсуфьеву, который в этот момент внес поднос с кофейными принадлежностями. – Кофе?

– С превеликим удовольствием, – Ласси просто кипел нереализованной энергией. Мне он нравился, если честно. Понравился еще во время нашего путешествия из Москвы в Петербург, когда он не отмахивался от бесконечного потока вопросов Саши Суворова, а очень обстоятельно отвечал на каждый из них. – К чему была ваша реплика о войсках, ваше высочество?

– Я хочу провести некую реформу, в первую очередь испытать ее действие на подшефном мне драгунском полке, расквартированном сейчас частично в Гольштинии, частично в Ораниенбауме. И я бы очень хотел, чтобы вы приняли в этой реформе самое непосредственное участие.

– Только, если мне придутся по душе те преобразования, которые вы хотите реализовать, ваше высочество, – он смотрел прямо и во взгляде его читалось несгибаемая твердость. Мне Ласси определенно нравился и как военачальник, и как дипломат, вон он как ловко шведину развел, и просто как человек. Жаль, что его сын покинул Россию еще до того момента, как я вернулся из Киля.

– Вашему сыну чем-то не понравилась жизнь в Петербурге, – как бы невзначай спросил я, вытаскивая из сейфа целую кипу бумаг, на которых я старательно описал свое виденье будущих армейских реформ.

– Я не настаивал на том, что Мориц остался здесь со мной, – ровно проговорил Ласси. – У него довольно большие проблемы… с дисциплиной.

– Понятно, – я задумался, потом тряхнул головой и положил перед генералом свои наброски. – Вот, здесь все то, что я хочу изменить и ввести в войска. Я никому еще этого не показывал, так что ознакомьтесь и, если вас нечто подобное заинтересует, то можете прийти ко мне с сообщением в любое время дня и ночи.

– Я ознакомлюсь, ваше высочество, – Ласси коротко поклонился и придвинул к себе довольно внушительную стопку. – А теперь давайте вернемся к поручению ее величества…

– Бросьте, Петр Петрович, ну какой из меня генерал? – я махнул рукой. – К тому же вряд ли я что-то усвою за те пятнадцать минут, которые вы уделите моему обучению. Я планирую поставить во главе моей маленькой армии Петра Румянцева, вот с ним вы и можете обсудить тактику, которую он хочет использовать. – Петька, которого я, честно говоря, ошарашил данным известием, целый день сегодня не вылезал из обеих крепостей, что-то обследуя и хмурясь при этом. Утром я поехал с ним, но вернулся во дворец уже без Румянцева, поняв, что это надолго, и просто махнув рукой, наказав лишь, чтобы он не отморозил себе чего-нибудь особо ценного.

– Это весьма ответственное поручение, а Петр Румянцев не производит впечатление серьезного человека, – покачал головой Ласси.

– Ну вот и посмотрим в потешном бою, чего он стоит на самом деле, – я невольно улыбнулся. – Ежели воинская стезя совсем не его, то зачем мучить парня, когда можно найти дело по его способностям, а не пытаться натянуть на него мундир.

– Тогда, ваше высочество, позвольте откланяться. Лучше я действительно поговорю с Петром Румянцевым, чем буду отвлекать вас от дел своим стариковским брюзжанием.

– Нет, – я покачал головой и резко выпрямился в кресле, в котором до этого мгновения сидел расслабившись. – Мне нужно с вами серьезно поговорить и попросить проверить ту информацию, которую я сейчас передам, только очень осторожно, не привлекая внимания, а затем побыть посредником между мною и ее величеством, которая иной раз все еще меня за ребенка держит неразумного, – перед глазами всплыл образ Ванечки Шувалова, и кулаки снова сжались. Вот он-то не кажется ей младенцем почему-то, в отличие от меня. Ну, тетушка… Выдохнув, я приказал себе успокоиться и принялся выкладывать ставшему мгновенно серьезным Ласси то, что мне рассказала Мария.