Глава 37

Я уснула на диване, глядя то в экран плазмы, то на задумчивого Пашу, который сидел в кресле с ноутбуком. Никто из нас не шёл в спальню, будто чего-то опасаясь.

Паша, скорее всего, боялся сорваться. А я… Я просто не знаю, что мне делать дальше. Я запуталась и теперь слабовольно надеялась на то, что всё за меня решит Паша. Он сам меня к этому приучил.

Единственное, чего я хотела – это спокойно выносить своего ребёнка и после родов остаться с ним. Я больше не просила Павла отпустить меня, так как боялась, что действительно отпустит. Одну, без ребёнка. А он часть меня. Моя плоть и кровь. Тот, кто будет меня любить по-настоящему. Тот, ради кого я отдам всё, что имею.

Проснулась, когда Паша нёс меня на руках, а потом положил на кровать и накрыл одеялом. Сам не лёг рядом, куда-то ушёл, а я провалилась в сон.

Проснулась у него на груди. От Паши пахло алкоголем и сам он лежал в одежде, будто охраняя мой сон. Я осторожно поднялась с кровати, на носочках убежала в ванную комнату. Быстро привела себя в порядок и прошмыгнула мимо спящего Паши на кухню. Холодильник, как обычно, забит едой. Повар перед выходными постарался. Но разогревать еду мне не хотелось. Я достала яйца и ветчину, решила приготовить любимый Пашин омлет.

Когда всё было готово, я нашла аптечку, достала две таблетки аспирина и бросила его в стакан с водой. Поднос отнесла в спальню и поставила его на тумбочку Паши.

– Доброе утро, – заметила, что он уже не спит. Молча смотрит на меня.

– Доброе, Кира, – он со стоном поднялся, бросил взгляд на омлет и шипучие таблетки в стакане. – Это самое разумное, что ты могла сделать, башка просто трещит, – он выпил воду с аспирином, выдохнул.

– Ты много спиртного выпил? – сажусь рядом с ним, помогаю развязать затянувшийся галстук.

– Какое тебе дело до меня? – зло вырывает галстук из моих рук и сам его стаскивает.

– Прекрати, Паш. Мне есть до тебя дело… и мне больно видеть, как ты себя истязаешь.

– А кого мне истязать прикажешь? Тебя? Или сына?

Я опускаю взгляд, вздыхаю. Всё ещё не простил. Всё ещё помнит. И не забудет никогда. Потому что это больно. Зверски больно. Если бы он меня не любил, было бы легче и проще. Для всех.

– Поешь, пожалуйста. Я специально для тебя готовила.

– Я не голоден, – он поднимается, начинает стаскивать с себя несвежую одежду. Бросает её на пол. Ничего. Я уберу.

Уходит в душ, плотно закрывает за собой дверь, хотя раньше такой привычки не имел. Я собираю его одежду, несу в прачечную, что рядом с подвалом, в котором меня держали совсем недавно. Прохожу мимо двери, стараясь не смотреть в ту сторону. Внизу живота пробегает холодок. А ведь он мог меня тогда убить… Его палец на курке вздрагивал, а пистолет был снят с предохранителя. Этот щелчок я помню. Он до сих пор звучит в голове.

Шумно выдохнув, иду назад. Нужно заставить его поесть.

Возвращаюсь в спальню и наблюдаю, как Павел, всё ещё мокрый после душа, в одном полотенце на бёдрах, сидит в кресле и снова пьёт виски.

– Нет, это никуда не годится! – я забираю из его руки стакан, беру поднос с едой и несу к столику. Стакан с выпивкой ставлю подальше. – Ешь, – возвышаюсь над ним, как строгая учительница.

Он вздыхает, берёт вилку в руку и отрезает кусок омлета. Бросает его в рот, глотает, почти не жуя. Ну хоть так…

– Спасибо, – отставляет пустую тарелку. – А теперь верни мне мой бокал.

– Паш…

– Кира, верни бокал! – строгий окрик, и я, вздрогнув, возвращаю ему стакан с виски.

Павел делает глоток, поднимает взгляд на мой халат, а потом и на лицо.

– Ты можешь заниматься своими делами. Прислуживать мне не надо.

– Я хочу, чтобы ты думал о своём здоровье. Больше ничего.

– Не беспокойся обо мне, – чеканит он, кивает на дверь. – Иди, – прогоняет меня.

Я снова вздыхаю, забираю грязную посуду и ухожу из спальни. Шататься мне здесь тенью, пока не родится ребёнок. Одна надежда на малыша. Хотя я никогда не думала, что буду удерживать мужчину ребёнком. Мне всегда казалось, что это глупо и по-сволочному.

Но Паша сам меня не отпускает. Не подпускает и к себе. Лишь бросает на меня украдкой горящие ревностью взгляды, думая, что я их не замечаю. А я всё замечаю. Всё чувствую. И его боль, и его похоть и желание вернуть всё назад.

А я не хочу больше оглядываться назад. Я хочу идти вперёд, с высоко поднятой головой. Потому что пресмыкаться мне тоже надоело.