Глава 26
Марья проснулась вечером следующего дня, лишь однажды за это время открыв глаза и едва слышно попросив воды. Напилась, не вставая (мать поддерживала одной рукой её, другой — кружку, словно возилась с малым дитём). Весь день Андрей Яковлевич, жена его Ирина Романовна и Фёдор оставались у нас, братья же девушки и Степан-большой с рассветом разошлись по домам.
Через двое суток уже ничто не напоминало о перенесённом состоянии и той страшной ночи, которая связала нас всех крепче любых клятв.
Я осматривал Марью дважды в день в присутствии матери, внимательно аускультировал лёгкие, сердце — но ничего не находил. Девушка была абсолютно здорова. Разумеется, украдкой я проверял и состояние ребёнка во чреве, и там тоже все складывалось благополучно.
— Всё в порядке, Ирина Романовна, — сказал я, убирая за пазуху стетоскоп. — Здоровее всех. Можно и замуж.
Жена Андрея Яковлевича поднялась с лавки и поклонилась — не земно, не в пояс, ровно настолько, чтобы дать понять: должное мне отдают, но относятся с подозрением.
— Спасибо тебе, Максим-лекарь, — сказала она чуть суховато. — Век за здравие твоё буду молиться.
Марья же со мной говорить не осмеливалась после того, как узнала, в каком состоянии находилась передо мной той ночью. Даже глаз не поднимала — смотрела только в пол. Ей, весёлой и озорной, вынести такой стыд было очень трудно. Моя должность слободского лекаря не отменяла того, что Марья была незамужней девушкой, и предстала перед посторонним мужчиной в весьма непотребном по нынешним меркам виде. Благо, что свидетелей тому, как без пяти минут жена наследника одного из самых крепких дворов слободы выходит, поддерживаемая под руки с обеих сторон отцом и матерью от старого калачника, у которого обретается невесть откуда взявшийся молодой неженатый племянник, не нашлось, а из находившихся тогда в сенях языками, разумеется, никто не трепал. Слухов и сплетен удалось избежать.
Новых заболевших в слободе не появлялось, и даже Анна Фёдоровна шла на поправку благодаря трудам Никиты и моей ежедневной тайной помощи живой. У меня появилась робкая надежда, что из эпидемии удалось выйти не то, что с минимальными жертвами, а вообще без них. На фоне того, что происходило в остальных частях Москвы — без преуменьшения чудо.
На Покров играли свадьбу. Андрей Яковлевич загодя, наедине, спросил меня, можно ли, и я, скрепя сердце, разрешил — но с условием, что будут только свои, слободские. На том и порешили.
Утро в этот день выдалось ясное, тихое и холодное. Трава на дворе, до того из последних сил сопротивлявшаяся, окончательно полегла, прихваченная ночным холодом, а листва на деревьях давно пожелтела и покраснела. Я принёс из колодца воды (холодная такая, что зубы ломит), умылся, как смог, пригладил и расчесал волосы и бороду. Выпил в компании Стёпка травяного взвара, заел яблоком и пригоршней сухарей с мёдом.
Меня на свадьбу Фёдор пригласил уже давно, до происшествия с Марьей, а я подумал, и решил, что неплохо было бы и Василича с собой взять. Во-первых, я ему многим обязан, если не всем, а, во-вторых, старику не повредит немного развеяться, а то он кроме рынка, церкви и хлебной печи ничего в жизни не видит.
Василич с рассветом ушёл в хлебную избу, и теперь гремел там деревянной посудой — порядок наводил. Кадушки для теста и ковши он регулярно заливал водой, чтобы не рассохлись в ожидании привычных трудов. Старые привычки никуда не делись, старик рано ложился спать, просыпался с первыми петухами, и до утра маялся от безделья. Каждый день он спрашивал, когда можно будет вернуться к нормальной жизни и работе, и каждый день я честно и с сожалением отвечал, что не знаю — не раньше, чем хворь в Москве угаснет. Степан-маленький, напротив, карантину радовался, всё свое время проводя либо с Рыжиком, чьё стойло стараниями мальчишки стало таким чистым, каким было разве что при постройке, либо с товарищами-мальчишками, которые наконец перестали дразнить его сиротой и приняли в компанию.
Яркое солнце слепило, и во мраке хлебной избы я видел лишь согнутую спину Василича. Я подошёл к дверям, вежливо откашлялся.
— Не пойду никуда, Максим, даже не начинай, — глухо отозвался из глубины старик, не оборачиваясь.
— Да почему?
— Свадьба — дело молодое, весёлое, а я старый. Нечего мне там делать.
— Пойдём, Василич. На людей хоть посмотришь.
— Чего не них смотреть, будто хорошее чего есть... — старик напоследок от души грохнул деревянной посудиной, вышел ко мне на крыльцо, прищурился и сплюнул на землю. Руки он неторопливо вытирал тряпкой.
— Я, Максим, на двух свадьбах бывал. Когда сам женился, и когда дочь отдавал. Обеих пережил. Хватит с меня. Не пойду, не докучай зря.
И таким тоном он это сказал, что сразу понятно стало: не пойдет, как ни уговаривай.
Венчание в церкви прошло быстро, а гулять, как водится, собирались на дворе у жениха — то есть у Григорьевых. Положа руку на сердце, туда идти не хотелось: в больших компаниях я всегда чувствовал себя некомфортно. Опять же, одёжи приличной, подобающей нет, буду выглядеть, как случайный уличный бродяжка, заглянувший на звуки веселья. Кроме того, не покидало меня чувство непонятной тревоги. Я и приглашение-то принял, только чтобы не обижать Фёдора.
На первом этаже просторной избы буквой "П" поставили длинные тяжелые столы, специально для этого дня сколоченные, и застелили расписными скатертями. На угощение для свадебного пира Григорьев-старший не поскупился: мясо в разных видах, рыба, пироги самых разных видов, грибы, соленья, а уж кваса и мёда вовсе без счёта. Свободного места на столах практически не оставалось.
Гостей собралось два десятка. Молодожёнов усадили за самый длинный стол посередине, рядом с ними с обеих сторон — родители, и братья. И вот тут началось: Фёдор потребовал усадить меня прямо сразу после Степана-большого. Его отец, Иван Афанасьевич Григорьев, не возражал, но некоторым гостям такой расклад пришёлся не по нраву, и я несколько раз поймал на себе неприязненные взгляды.
Гусляров да песенников в слободе не водилось, а городских скоморохов я приводить запретил, так что начинали в тишине. Иван Афанасьевич, дородный невысокий мужчина с седеющей бородой, поднялся держа в левой руке начищенный металлический кубок с мёдом.
— Люди добрые! — начал он звучным голосом, и все за столами примолкли, — нынче с Божьей помощью да по воле Его женю я старшего своего сына Фёдора. Попросим же Господа нашего даровать ему да жене молодой жизни доброй, в дому полную чашу, да деток здоровых!
Он перекрестился.
— Аминь!
И опрокинул кубок в себя одним движением. Гости поддержали хором, и началось обычное застолье, сытое и пьяное. Отсутствие приглашённых музыкантов сказывалось недолго, и повеселевшие, раскрасневшиеся от мёда и угощения гости, скоро сами затянули песни. Выступил и Андрей Яковлевич с похожим словом.
Жарко трещала печь, столы ломились от еды и питья. Я посмотрел на блюдо перед собой, где каким-то чудом уже оказался здоровенный кусок горячего жареного мяса, живо представил, что приключится в животе после полутора месяцев на овсе, сухарях и капусте, и потянулся за мочёными грибами.
Поднялся со своего места и Фёдор, в белой рубахе с вышитыми красными и золотыми петухами.
— Люди! — провозгласил он не хуже отца, и внимали ему так же. — Слово сказать вам хочу!
Он перевёл дыхание.
— Все вы знаете, что за время нынче, все слыхали, что в городе творится. Покуда мы тут с вами гуляем, там хворь иноземная народ губит.
Гости закивали согласно, зашептались. Фёдор обвёл их взглядом.
— Есть тут человек, без которого и свадьбы не случилось бы вовсе, и слобода стояла бы пустая да мёртвая. Не иначе, Господь нам его послал в добрый час. Поднимись, Максим, тебя чествовать хочу.
Гости зашептались уже менее согласно. Не все считали благополучную обстановку в слободе моей заслугой, многие предпочитали верить в божий промысел. Степан-большой пихнул меня локтем в бок:
— Вставай!
Я как-то неуклюже поднялся, и сразу почувствовал на себе внимательный взгляд двух десятков людей. Кости костями, эпидемия эпидемией, а для большинства я все ещё оставался невесть откуда взявшимся племянником старого Калачёва, и вне моей деятельности относились ко мне настороженно.
Фёдор слегка поклонился.
— Спасибо тебе, Максим-лекарь, без тебя не гулять бы нам нынче. За тебя пью!
И тут кто-то из гостей проворчал — негромко, но в тишине после слов Фёдора вполне отчётливо:
— Перед пришлецом спину гнуть...
Фёдор замер. Степан рядом со мной как-то подобрался и напрягся.
В избе повисла тишина. Не звенела посуда, не звучали голоса.
— Семён Андреевич, ты ли сказал? — как-то по-недоброму ласково произнёс Фёдор. — Так ты поднимись, да всем скажи, коли тебе гость мой не люб.
Марья какой-то жалобно пискнула. Дело принимало нехороший оборот, негоже на весёлом застольи грызться. Я зашипел на ухо Степану:
— Чего он, зачем?!
Но Степан только цыкнул — молчи, мол.
С тяжелым вздохом поднялся на дальнем конце стола Семён Андреевич. Я с ним лично знаком не был, только знал в лицо.
— Что же, Семён Андреевич, не по нраву тебе под крышей дома нашего? — повторил Фёдор. — В скудельнице, мёртвому да холодному, лежать лучше, стало быть?
— То ещё было бы, нет ли — одному Господу ведомо, — хмуро ответил Семён Андреевич. Гости рядом с ним какой-то сами собой раздались в стороны. — А только торговля три седмицы стоит! Я муки нынче хорошей, дорогой купил — вся сопрела!
Он вытянул руку и обвиняюще ткнул в меня пальцем.
— А всё лекарь ваш! Кто таков, откуда явился — незнамо, а уже порядки свои наводить взялся!
Не стерпел и поднялся Андрей Яковлевич.
— Чтобы торговлю остановить и в город не выходить, Семён, то моё распоряжение было, — медленно и холодно произнёс он. — Запамятовал? Али не согласен?
Я перегнулся через Степана.
— Иван Афанасьевич! — зашептал я, — мыслимое ли дело на свадьбе-то? Давай я с ним местами поменяюсь, делов-то...
Но Иван Афанасьевич отрицательно покачал головой.
— У себя в дому пусть распоряжается, а тут я хозяин. Не суетись, сиди.
Семён Андреевич пыхтел, сопел, но возразить голове ему было нечем: в самом деле, три седмицы назад, когда Андрей Яковлевич взял на себя ответственность и объявил запрет на выход из слободы, несогласных не нашлось. Теперь же жаловаться было глупо, и это понимали все.
— Тут твоя правда, Андрей Яковлевич, — наконец тяжело обронил он. — А только чужака рядом сажать всё одно не пристало.
— Чужак, говоришь... — задумчиво проговорил Фёдор. — Прости, Семён Андреевич, моя вина, что заранее не сказал.
Он вдруг подмигнул мне как-то заговорщицки.
— А только Максим ведь нынче не чужак. Мне кум, а сыну будущему восприемник.
Все стихли, хотя казалось бы, куда уж тише. Степан рядом, казалось, и вовсе забыл, как дышать.
— А не торопишься ли, сыне? — хмуро осведомился Иван Афанасьевич. — Про дружбу твою с Максимом знаю, да крещение ведь дело нешуточное. Таким не разбрасываются.
Крещение? Восприемник? О чём они вообще? Признаюсь, я слегка запаниковал. Чего ещё Фёдор удумал...
Фёдор поклонился.
— Прости, батюшка, а только решение моё твёрдо.
Иван Афанасьевич степенно огладил бороду.
— Ну, коли так... Поперёк не пойду. Быть посему.
Степан выдохнул и снова пихнул меня в бок.
— Поднимись да скажи чего-нибудь.
Я покорно встал, зацепив, разумеется, лавку... и вдруг вспомнил, кто такой восприемник. Разумеется, Василий знал это, а значит, знал и я. Восприемник — тот, кто при крещении первым берёт дитя на руки после погружения в купель. Воспринимает, значится. По-нашему — крёстный родитель, а в Москве шестнадцатого века второй после кровных родителей в жизни ребёнка человек. Вот это Фёдор, конечно, дал..
— Так и есть, добрые люди, — сказал я, стараясь не выглядеть потрясённым. — Фёдор Иванович намедни попросил, как наследник народится, стать ему восприемником, да ходить, как за своим. А я, стало быть, согласился.
Фёдор торжествующе закивал, и обвёл гостей победным взглядом: вот, мол, не лукавлю.
Семён Андреевич развёл руками.
— Коли так... Прости, хозяин, дурака старого, что под крышей твоей слово дерзкое сказал. Не сам, мёдом в голову нашептало. И ты прости, Максим... Как по батюшке-то тебя, лекарь?
— Юрьевич, — машинально отозвался я.
— ...Юрьевич, что напраслину возвёл.
Он перекрестился.
— Храни Господь молодых и дом ваш.
И пошло весёлое застолье своим чередом, как ни в чем не бывало, с песнями до самой темноты, а там уж, кто помоложе, и в пляс пустились. А я сидел за столом, и понимал, что дело зашло слишком далеко. Восприемник — это не просто приятель или даже друг, это практически член семьи. Ему доверяют самое ценное, что есть. Фёдор прилюдно назвал меня кумом, и назад пути нет. Лестно, конечно, но если потом вдруг встанет вопрос моего происхождения, и у меня возникнут проблемы, к примеру, прослыву-таки колдуном... Это будет даже не предательство, а кое-что похуже. Будущему ребёнку позор и клеймо на всю жизнь. Поторопился Фёдор, ох, поторопился... Нет, так нельзя.
Я встал из-за стола, и направился к выходу. По пути шепнул пару слов Фёдору и Андрею Яковлевичу.
После душной шумной избы на улице было невероятно свежо и хорошо. Я несколько раз глубоко вдохнул. А может, я зря заранее тревожусь? Ищу проблемы там, где их нет? В конце концов, всё не предусмотришь... Да нет. Здесь назвать кого-то кумом и восприемником — высшая степень доверия, и я не могу этим доверием рисковать. Моя дальнейшая судьба ведома только Господу, могу и колдуном прослыть. Случись что, и расположение двух влиятельных семей слободы будет безвозвратно утеряно. И это не считая того, что мне, в общем-то, попросту не хотелось портить жизнь этим бесхитростным людям.
За спиной распахнулась дверь избы, и на мгновение на вечерний двор вырвались жар и шум веселёго пира. Затем раздались шаги, и Фёдор хлопнул меня по плечу:
— Ну, кум, чего такое важное, что меня с моей же свадьбы выдернул?..
Рассказ вышел недолгим.
—...в себя пришёл аккурат на Яблочный Спас. Потом обнаружил у себя вот этот дар исцеления. И тебя, Марья Андреевна — прости уж, что напоминаю — через этот дар и спас. А там я как раз лекарем и был...
И для убедительности перекрестился.
— Чудны дела твои, Господи...— перекрестился и Андрей Яковлевич. — А только, Максим, про Псков-то складнее было.
— Как есть, Андрей Яковлевич. Без утайки. Потому я и порядков нынешних не знаю, и веду себя временами странно.
Фёдор почесал нос.
— Вот я всё смотрел, смотрел, а, видать, недоглядел, когда ты мёду-то хлебнул, друже. На трезвую голову такое не придумаешь. Какой год, говоришь?
— Две тысячи двадцать пятый. А по-нынешнему не знаю, как. Там один царь календарь поменяет, будем года не от Сотворения, а от Рождества считать. Пять тысяч с чем-то разницы.
— И Калачёву старому не племянник?
— Нет, — ответил я, и заметил, как усмехнулся при этих словах голова.
— И тело, стало быть, чужое? — уточнил Фёдор.
— Теперь моё. А что до Яблочного Спаса было — не знаю.
— Так ты, выходит, будущее знаешь? — осведомился Андрей Яковлевич.
— Знаю, в общих чертах, — я набрал воздуха, чтобы продолжить про Годунова и Смутное время, но Андрей Яковлевич замахал руками:
— Молчи! Молчи! Будущее предрекать — грех тяжкий!
Марья, стоявшая до того почти неподвижно, вдруг потянула отца за рукав. Он наклонился, выслушал её шёпот.
— А я-то чего? Ты нынче не девка боле, у мужа дозволения проси. Зять, дозволишь жене слово сказать?
Муж дозволил, и Марья, опустив глаза, быстро заговорила:
— Я ведь тогда сон видела... Будто душат меня бесы поганые, мелкие, и числа им нет... Грудь рвут, воздуху не дают... А потом...
Голос её упал почти до шёпотом.
— ...потом ангел спустился... За спиной крылья белые, а в руках меч огненный... И мечом этим бесов выжег до последнего... А мне так хорошо стало, радостно...
Оп-па. Какой-то подозрительно знакомый сюжет. Помнится, маленькая Софья Ермолина после выздоровления рассказывала о чём-то похожем. Про меч не помню, а вот ангел там точно фигурировал.
Марья вцепилась в мужа, забормотала, умоляюще заглядывая в его напряжённое лицо.
— Фёдор, милый, не гневайся... Он... Господь его послал, я теперь истинно знаю... Чудо, настоящее, как в Писании говорится... Только он сам ещё не знает... Юродивый он...
Андрей Яковлевич шумно вздохнул, и протёр лицо руками.
— Кому верить-то? Исцелению все поглядами были, не привиделось же всем разом... И дочери подвирать выгоды нет... Стало быть, дар у тебя правда есть... Фёдор, как мыслишь?
Фёдор лишь развёл руками.
— Да никак, Андрей Яковлевич. Врать-то ему зачем? Хотел бы обмануть — поскладнее бы придумал. И стоит серьёзный, не посмеётся. Стало быть, сам верит. Я уж не знаю, с чего. Может, на Спас-то по башке получил, вот и беспамятствует. Веришь ведь, Максим? А ну, крест целуй, что правду говоришь.
Я спокойно достал из-под рубахи крест и приложился губами.
— Ну вот, — сказал Фёдор. — Верит. Стало быть...
— ... юродивый. — печально заключил Андрей Яковлевич.
— А что дар лекарский... Ну, то дело обычное. Господь одной рукой память взял, а другой...
Фёдор похлопал меня по плечу.
— Да ты не печалься, Максим! Кто ты ни есть, а кумом мне будешь, слово моё твёрдо! Хоть юродивый, хоть кто, главное — что человек хороший!
— Только ты сказку эту свою больше никому не рассказывай, — на всякий случай предупредил Андрей Яковлевич, и повторил: — Про Псков-то оно как-то складнее...
Я хотел было пойти сразу домой, но меня не пустили, и потащили обратно в избу. Пришлось сидеть допоздна, пока некоторые гости от усердного празднования не начали валиться под столы, и только тогда, на прощание крепко обнявшись со всеми, я смог уйти.
На душе было легко и спокойно. Груз тайны больше не тяготил. Я доверился, и меня приняли. Не погнали, не прокляли. Юродивый? Да и бог с ним. Пусть так.
А ночью умер Василич.