Глава 11

Скользнув взглядом по растерянному лицу Жуковского, а затем по застывшим восковыми фигурами гостям, я пытался понять возможную проблему. Фрак сидит как влитой, хмель в голове не гуляет, скабрезные остроты остались при мне. В собственной безупречности сомнений не было, оттого враждебное внимание казалось дикостью.

— Что стряслось, Василий Андреевич? — тихо спросил я, пока поэт увлекал меня в спасительную тень оконной ниши. — Ощущение, будто я явился на собственные поминки, забыв предварительно скончаться.

— Почти угадали, — с горечью выдохнул он. — Только что здесь отпевали… вашу репутацию, Григорий Пантелеич.

Рассказывал он сбивчиво, глотая окончания, словно вина лежала на нем. Выяснилось, что минут за десять до моего появления на авансцену вышел некий Петр Андреевич Вяземский. Имя — пустой звук для меня, однако, судя по трепету в голосе Жуковского, фигура в здешнем серпентарии весомая. Юный, но уже успевший прославившийся ядовитым жалом и рифмой. И этот вундеркинд зачитал свежую эпиграмму. Разумеется, в мою честь.

— Она зла, Григорий Пантелеич, и, к несчастью, талантлива, — шептал Жуковский, нервно оглядываясь по сторонам. — Назвал он её «Механический Фаэтон»…

Едва он начал цитировать, я аж заслушался. Эпиграмма, построенная на мифе о сыне бога Солнца, едва не спалившем Землю, была остроумной и в то же время ёмкой. Я в ней представал тем самым «механическим Фаэтоном» — выскочкой-ремесленником, дорвавшимся до рычагов монаршей милости.

Вяземский целил точно. Сначала — по мастерству. Мои работы он окрестил «бездушными куклами с заводом», «блестящими погремушками для скучающих вельмож». Строки, процитированные Жуковским, врезались в память:

— «Собрал из шестеренок душу, нажал рычаг — вот и стих. Но если пружину разрушить — останется лишь мертвый штрих».

Следом прилетело по моему происхождению. То, что я так тщательно старался обтекать в разговорах.

— «Икаром из чугуна и меди» величал он вас, — голос Василия Андреевича дал петуха. — Чьи «восковые крылья» славы скоро стекут лужей под солнцем придворной немилости.

И финал. Контрольный выстрел. Жуковский произнес его едва слышно, боясь, что слова материализуются повторно.

— «Из грязи поднятый случайно, в грязь упадет, закончив бал. Таков удел самозванца, что богом быть на час желал».

Да уж, репутацию мою изрядно потрепал этот стихоплет. Каждая фраза, пересказанная поэтом, вгоняла в тоску.

«Из грязи в грязь». Публичная казнь, исполненная с виртуозностью палача, смакующего каждый хруст позвонков. Моя легенда таинственного мастера трещала по швам, обнажая перед блестящим обществом неприглядную изнанку: каморку Поликарпова, нищету, клеймо забитого подмастерья.

Забившись в нишу, я повернулся к залу спиной. Лопатки все равно жгло от сотен взглядов, нацеленных, будто дула ружей. Светская чернь ждала, когда «механический» мастер начнет оправдываться. Что сделает «самозванец»? Взорвется бранью, как мужлан? Разрыдается, как институтка? Или полезет с кулаками на родовитого обидчика, окончательно расписавшись в плебействе? Любой сценарий годился им на потеху.

Первый импульс — хлопнуть дверью так, чтобы хрусталь на люстрах осыпался дождем. Однако я заставил себя выдохнуть, стиснув набалдашник трости — пальцы побелели, вжимая серебряную саламандру в ладонь. Уйти сейчас — значит капитулировать. Подтвердить каждое слово ядовитого пасквиля. Сдаться.

Я начал злится. Давно я в таком положении не был. Моя репутация, статус и имя — это сложнейшая конструкция, собранная по винтику. И сейчас какой-то юнец, пусть и с искрой божьей, явно по чужой указке сует в шестеренки железный прут.

Вяземский — инструмент, это очевидно. Слишком гладко, слишком театрально. Время подгадали безупречно: за минуты до выхода. Место выбрано идеально: салон, где сплетня весит больше золотого слитка. Тема выбрана хирургически точно. За спиной поэта маячила тень кукловода, которому я отдавил хвост. Враг понял, что физически меня не достать — граф Толстой прикроет, — и решил бить по фундаменту, превратив чудо-мастера обратно в грязного Гришку.

Меня загнали в угол, из которого, по их расчетам, выхода не предусматривалось.

— Григорий Пантелеич, умоляю, поедем отсюда, — шелестел Жуковский, дергая меня за рукав. — Не нужно ничего доказывать. Они вас сожрут.

Я взглянул на его испуганное лицо. Хороший он человек, Василий Андреевич. Но совершенно не понимает характер того, с кем говорит.

Я вдруг стал спокоен, мне удалось восстановить душевное равновесие. Более того, кажется я смог придумать достойный выход. Вызов брошен на их поле, по их правилам. Что ж, вызов принят. Но играть я буду своей колодой. Никаких оправданий, никакой защиты. Только атака.

Моя рука легла на плечо Жуковского, прерывая его причитания.

— Не беспокойтесь, Василий Андреевич. Никуда мы не поедем.

— Но… что же вы намерены делать? — в его глазах читалось недоумение.

— То, что и всегда, — усмешка вышла кривой, должно быть, даже жутковатой. — Превращать проблему в решение, яд — в топливо, а публичную порку — в триумф.

Выпрямившись, я перенес вес на трость. Дрожь в коленях утихла, сменившись собранностью. Я снова был в своей стихии.

— А теперь, дорогой друг, будьте любезны, представьте меня хозяйке дома. И господину Вяземскому. Кажется, нам есть что обсудить.

Жуковский уставился на меня как на умалишенного, добровольно сующего голову в пасть тигру. Тяжело вздохнув, поэт подхватив меня под локоть, потащил к центру зала.

Мы пробирались сквозь толпу. Гости шарахались в стороны, обрывая разговоры на полуслове, а за спиной тут же смыкалась стена выжидающего молчания. Паркет под ногами казался ареной, усыпанной песком, где каждый шаг отдавался ударом, синхронизированным с пульсом. Впору было кричать: «Идущие на смерть приветствуют тебя», но я молчал.

Цель обнаружилась быстро. Эпицентр бури. Бледная, перепуганная княжна Волконская, стайка шепчущихся за веерами подруг и, разумеется, Петр Андреевич Вяземский.

Он стоял небрежно опираясь на спинку кресла, поигрывая ножкой бокала с шампанским. На тонких губах змеилась легкая, снисходительная усмешка — так улыбается дуэлянт, уже выстреливший и ожидающий, когда противник свалится в грязь. Молод, красив и дьявольски уверен в своем превосходстве.

Зал вымер окончательно. Даже музыканты, почуяв неладное, опустили смычки. Затормозив в паре шагов и опираясь на свою «огненную» саламандру, я отвесил безупречный поклон. Сначала — хозяйке, затем — моему палачу.

В голове просчитывались варианты. Ожидаемая реакция: отрицание. «Я не из грязи! Мои работы одухотворены!» Тупиковая ветвь, позиция жертвы. А если инвертировать сигнал? Согласиться. Перехватить яд, выпить залпом и, не поморщившись, заявить, что это отличный лимонад. Принцип айкидо: использовать инерцию противника, чтобы швырнуть его мордой в татами.

Вместо того чтобы брызгать слюной, я растянул губы в широкой, открытой улыбке, без намека на обиду.

— Господин Вяземский, — голос прозвучал спокойно, даже весело. — Позвольте выразить вам мое искреннее, неподдельное восхищение!

По залу прокатился вздох. Веер в руке княжны дрогнул, глаза Жуковского полезли на лоб. Да и сам Вяземский дал сбой: самоуверенная маска треснула, он прищурился, пытаясь понять, откуда прилетит ответный снаряд.

— Ваша эпиграмма, — продолжил я, не давая системе перезагрузиться. — «Собрал из шестеренок душу…» Господа, помилуйте, да это же не оскорбление! Это высшая похвала для ювелира! Одним росчерком пера вы вскрыли суть моей работы, до которой я сам не доходил. Ваша эпиграмма — это идеально сформулированное задание! Вы, сами того не ведая, дали мне то, чего я искал месяцами — достойный вызов!

Сделав паузу, я обвел взглядом изумленные лица, фиксируя эффект. Публика жаждала крови, скандала, истерики. Я же сервировал им блюдо из совсем другой кухни.

— Вы абсолютно правы! — в голосе зазвучала почти искренняя страсть. — Мои работы и впрямь могли казаться «блестящими погремушками», «куклами с заводом». Я сам ощущал эту механическую сухость, дефицит… души. Вы гениально диагностировали проблему. Лучше любого критика. Однако теперь, благодаря вам, направление развития понятно. Вы бросили мне перчатку, сударь, и я с благодарностью поднимаю ее.

Лицо Вяземского менялось в реальном времени: изумление, недоверие, затем — уязвленная гордость. Инициатива была перехвачена. Я соглашался, превращая его критику в топливо для своего двигателя.

Настало время финального аккорда. Развернувшись к хозяйке и гостям, я повысил голос:

— Господа! Я, Григорий Саламандра, при всех свидетелях даю слово: к следующему литературному вечеру в этом гостеприимном доме я создам вещь, которая станет ответом на гениальные стихи господина Вяземского. Это будет не механизм. Это будет… поэзия в металле. Артефакт, который заставит вас чувствовать. Я докажу, что и у шестеренок может быть душа!

Снова повернувшись к Вяземскому, с лица которого окончательно сползла улыбка, я посмотрел ему в глаза.

— А вас, сударь, прошу стать главным арбитром в этом споре. Если проиграю — публично признаю ваше превосходство и навсегда заброшу свои «механические забавы». Зато если выиграю… — я сделал паузу, — вы, как человек чести, напишете оду, прославляющую союз ювелирного Искусства и Ремесла. Идет?

Вот так. Личное оскорбление трансформировалось в публичное творческое пари. Назвав Вяземского гением и судьей, я загнал его в логическую ловушку. Отказаться — значит проявить трусость, признать свои слова пустым злословием. Согласиться — значит играть по моим правилам.

Секундная тишина — и зал сдетонировал. Шквал: одобрительные выкрики, смех, «Браво!». Молодые офицеры аплодировали, дамы махали веерами. Скандал, которого так ждали стервятники, на глазах мутировал в захватывающий спектакль, в главное событие вечера. Я дал им зрелище, при этом сценарий написал сам.

Вяземский был бледен, правда улыбка уже вернулась на его лицо. Он понял, что его переиграли, причем блестяще.

— Идет, мастер, — произнес он, салютуя бокалом. — Я с нетерпением буду ждать вашей… поэмы.

Эхо моего демарша продолжало гулять под сводами зала, отражаясь от лепнины возбужденным гулом. Разбившись на фракции, гости перемывали кости участникам грядущей дуэли — схватки на чертежах и рифмах. Вектор всеобщего внимания сместился: статус «циркового уродца» был аннулирован.

Едва первая волна адреналинового шторма схлынула, меня деликатно тронули за локоть. Хозяйка вечера, княжна Мария Волконская, едва заметным движением головы пригласила следовать за ней. Мы выскользнули из шума бальной залы в камерную тишину малой гостиной, где в камине лениво потрескивали дрова, а воздух был пропитан ароматом воска и сушеной лаванды. Двери были открыты и мы были в пле зрения всего зала.

Оказавшись вдали от лишних ушей, княжна наконец позволила маске светской любезности сползти с лица.

— Григорий Пантелеич, я… право, не нахожу слов, — голос ее срывался, на щеках цвел нервный румянец. — Вы спасли вечер. Когда господин Вяземский начал читать, меня сковал ужас… Думала, что грандиозный скандал неминуем.

Совсем еще юная девушка, делающая первые робкие шаги по тонкому льду большого света, понимала, что сегодняшнее фиаско могло поставить крест на репутации ее салона.

— Не стоит благодарности, княжна, — ответил я, понижая голос до доверительной тональности. — Господин Вяземский оказал мне услугу. Он предоставил то, чего так не хватает любому ювелиру — достойного оппонента.

Взглянув на меня с недоумением, она вдруг просветлела лицом:

— Вы удивительный человек. Любой другой на вашем месте…

Фраза повисла в воздухе, но окончание читалось без труда: любой другой уже искал бы бретеров или строчил кляузу в Тайную канцелярию.

Смущаясь, Мария извлекла из высокой прически знакомую мне перламутровую шпильку.

— Я теперь с ней не расстаюсь, Григорий Пантелеич, — призналась она, заливаясь краской еще гуще. — После того случая в Гатчине она стала моим талисманом. Верным другом. Вы добавили в нее частицу вашей уверенности.

В лице этой скромной девушки я приобрел восторженную клиентку, надежного агента влияния. В здешнем террариуме, полном интриг, такая преданность котировалась очень высоко.

Беседа потекла в более спокойное русло. Обсуждали поэзию, музыку, искали параллели между огранкой камня и поиском рифмы — и там, и там требуется жесткая форма для удержания смысла. Впервые за этот вечер мои внутренние датчики тревоги перестали мигать красным. Я расслабился.

Идиллию нарушило появление новой фигуры. В дверном проеме возник французский посол Арман де Коленкур.

— Мэтр, — легкий поклон. — Обыскал весь зал. Княжна, молю о прощении за вторжение.

Приблизившись, он одарил нас улыбкой, от которой веяло холодом, несмотря на внешнюю теплоту.

— Должен поздравить вас, мэтр, — в голосе звучало нечто похожее на искреннее восхищение профессионала профессионалом. — Блестяще. Вы точно ювелир? Мне кажется, что вы — фехтовальщик, ваше оружие — слово. Париж рукоплескал бы такой изворотливости.

Приняв комплимент с учтивым поклоном, я с трудом подавил торжествующую усмешку. Знал бы этот лис, что его шпион Дюваль провалился, а капкан с фальшивым векселем превратился в горстку пепла в моем камине. Коленкур играл роль доброжелателя, не подозревая, что его непонятная интрига сожжена во всех смыслах этого слова.

После обмена любезностями посол перешел к сути, действуя с присущей ему мягкой настойчивостью.

— Кстати, о Париже. Только сегодня получена депеша. Императрица Жозефина с нетерпением ожидает ваш дар. Она надеется, что новое творение затмит предыдущие.

Он смотрел выжидающе. Схема читалась на раз: он рассчитывал на извинения, ссылки на занятость, на капризы русского двора. Может он хочет раздуть скандал о неуважении к французской короне? Не понятно.

Я позволил себе полуулыбку и произнес:

— Ваша светлость, можете отписать Ее Величеству, что заказ исполнен.

Непроницаемая маска на лице Коленкура дала трещину. В глазах мелькнуло изумление. Может он думал, что я еще даже не приступал к чертежам?

— Исполнен? — переспросил он, на секунду утратив невозмутимость. — Но… так быстро?

— Шедевры не терпят проволочек, как и вдохновение, — я небрежно пожал плечами. — Назначьте время, и я буду иметь честь провести презентацию изделия.

Заминка длилась мгновение — посол перестраивал стратегию на лету.

— Превосходно, мэтр! Просто превосходно! — он взял себя в руки, и улыбка снова заняла положенное место на лице. — Жду вас в посольстве. Послезавтра. В полдень.

— Буду точен.

Поклонившись княжне и еще раз поздравив меня, Коленкур удалился. Я смотрел ему вслед, чувствуя мрачное удовлетворение. Его игра сломана. Снова.

Стоило Коленкуру скрыться из виду, как я позволил себе глубокий выдох. Вечер, стартовавший с показательной экзекуции моей репутации, на глазах трансформировался в бенефис. Температура в салоне ощутимо изменилась: ко мне тянулись уже не ради праздного созерцания диковинки, а за рукопожатием. В воздухе отчетливо запахло признанием. Молодые пииты из окружения Жуковского наперебой сыпали восторгами, а пара гвардейцев одобрительно кивали.

Жуковского я обнаружил у камина. Лицо его сияло, отражая пляску пламени.

— Григорий Пантелеич, да вы прирожденный драматург! — выпалил он мне. — Клянусь, лучшие премьеры в Александринке не давали такого накала. Превратить ядовитую сатиру в творческий манифест… это изящно!

Мы отступили в тень тяжелых портьер, где разговор потек по руслу чистых идей. Стараясь не перегружать поэта сопроматом, я обрисовал концепцию «живого металла». Рассказал о том, как заставить инертную материю транслировать эмоции, превращая сталь и золото в носители смыслов. Жуковский ловил каждое слово, его глаза лихорадочно блестели.

— Вот оно! — горячо подхватил он. — Извлечь душу, запертую в холодном камне! Мы с вами занимаемся одним и тем же, мастер. Поэзия — это ведь тоже поиск той единственной комбинации букв, при которой слово перестает быть знаком.

Вечер неумолимо шел на спад. Тепло распрощавшись с Жуковским и взяв с него обещание заглянуть ко мне в мастерскую, и направился к хозяйке. Мария Волконская выглядела бесконечно признательной и капельку оглушенной успехом.

— Вы превратили этот вечер в самое обсуждаемое событие, — прошептала она, на мгновение задержав мою руку в своей. — Спасибо.

Покидая залу, я подбивал итоги. Отраженная атака, новый творческий проект, укрепление агентурной сети и сбитые настройки французского посла.

Вроде не плохо. Да и с Жуковским приятно пообщался. Кажется, даже отдохнул чуток.

Уже в прихожей путь преградил один из гостей. Молодой человек с офицерской выправкой — я приметил его еще в начале вечера, когда он жарко спорил о чем-то в углу. Высок, строен. Но зацепило не это. Прямой, пронзительный взгляд, с какой-то фанатичной искрой, которую редко встретишь у здешней золотой молодежи.

— Мастер Саламандра? — голос негромкий, чеканный. — Позвольте представиться. Павел Пестель.

Я даже рот приоткрыл от удивления. Рука, тянувшаяся к перчаткам, одеревенела.

Пестель.

В голове вспыхнули воспоминания из школьной программы: зазубренные даты, силуэт Кронверка, серое питерское небо и пять фигур, качающихся на виселице. Перед глазами за секунду развернулось полотно «Русской Правды» и Южного общества.

Передо мной стоял живой парадокс. Будущий лидер бунта, человек, который через пятнадцать лет попробует переломить хребет империи и закончит свой путь в петле. Глядя в его лицо, я почувствовал физический озноб. Это было пострашнее аудиенции у Александра. Император был для меня понятной персоной, правителем. А этот юноша был ожившей трагедией целого поколения в этом веке.

— Григорий, — ответил я, с трудом разжимая оцепенение и протягивая руку.

Хватка оказалась стальной. Никакой светской вялости.

— То, что вы провернули сегодня, — Пестель понизил голос, но интенсивность посыла только возросла, — это был поступок. Вы наглядно продемонстрировали этим господам, — он коротким движением подбородка указал на залу, — что истинный суверенитет заложен в таланте и воле, а не в грамотах о дворянстве.

Больше ни слова. Прощание и резкий разворот — он исчез за дверью, растворившись в питерском тумане.

Я остался стоять в холле, пытаясь переварить все это.

Выйдя на крыльцо, я подставил лицо воздуху. В небе равнодушно висел лунный диск. Вечер, и так перенасыщенный событиями, под занавес подкинул задачку, которую не решить никак. Я только что пожал руку мертвецу, чью биографию знал прекрасно.