Глава 13

Март по-хозяйски сносил обветшалые зимние декорации. С крыш «Саламандры», звеня разбитым хрусталем, срывались ледяные кинжалы, а сугробы во дворе, почернев, оседали в вязкую, чавкающую под сапогами кашу. Воздух бил в ноздри наглой, бодрящей свежестью, что присуща ранней весне.

Посреди двора грузно темнела крытая повозка, запряженная парой мощных битюгов. Лоснящиеся от усердной чистки бока коней подрагивали, выбрасывая в холодный воздух клубы пара. Никакого лоска светских выездов — сугубо утилитарный аппарат, готовый месить мартовскую грязь.

На крыльце появилась Варвара Павловна. Никаких шелков и кружев, только строгий дорожный костюм из плотного темно-синего сукна да выглядывающие из-под подола носки крепких сапожек на толстой подошве. Волосы туго стянуты на затылке, взгляд — острый, по-купечески цепкий.

Стоило ей занести ногу на подножку, где уже ерзала в нетерпении Катенька, как из дверей мастерской пулей вылетел Прошка. Мастера, с головой ушедшие в какой-то новый заказ, выставили мальчишку вон, чтобы не путался под ногами, а Григорий Пантелеич забаррикадировался в кабинете. Изнывая от собственной ненужности, пацан кинулся к Варваре.

— Варвара Павловна! — выпалил он, едва переведя дух. — Возьмите с собой! Я сгожусь! Бумаги носить, али еще чего…

Варвара смерила его оценивающим взглядом. Худой, взъерошенный, но в глазах горит та самая жажда деятельности, которую так ценил Саламандра. Раз уж сам Григорий Пантелеич держит его при себе, стоит присмотреться. Да и в мужских делах, куда она сегодня планировала вторгнуться, наличие «адъютанта», пусть и такого мелкого, добавляет веса.

— Сгодишься? — она иронично приподняла бровь. — Считать-то хоть умеешь?

— До десяти! — с гордостью отрапортовал Прошка.

— Негусто, — усмехнулась Варвара. — Ладно, полезай. Назначаю адъютантом. Держи инвентарь.

Она сунула ему тубус с чертежами и грифельную доску. Просиявший Прошка шмыгнул в повозку. У ворот процессию провожал Ефимыч. Скрестив на груди могучие руки, он неодобрительно качал головой, глядя на Катеньку.

— Варвара Павловна, помилосердствуйте, куда ж с дитем по такой хляби, да на развалины? — пробасил он. — Не женское дело по стройкам шастать.

Уже устроившись на сиденье, Варвара обернулась через плечо:

— Ничего, Ефимыч, пусть привыкает. Будущая хозяйка обязана знать, откуда ее капиталы растут. Трогай!

Повозка, скрипнув, качнулась и тяжело покатила вперед. Кучером был Лука, назначенный в провожатые Ефимычем.

Выбравшись на набережную, экипаж окунулся в городской шум: крики извозчиков, грохот колес по брусчатке, перезвон колоколов. Пока Катенька, прилипнув к стеклу, восторженно провожала взглядом прохожих, Прошка решил соответствовать моменту. Вспомнив, как Григорий Пантелеич, нахмурившись, чертит на бумаге непонятные, но явно гениальные схемы, он принялся копировать наставника.

Напустив на себя вид чрезвычайной важности — Варваре пришлось прикусить губу, чтобы не рассмеяться, — мальчишка водрузил на костлявые колени грифельную доску. Нахмуренные белесые брови, высунутый от усердия кончик языка: работа предстояла серьезная. Грифель скрипел, рождая на темном поле хаос линий. Проплывающий мимо дом с колоннами тут же превращался в кривой квадрат, перечеркнутый палочками, а проезжающая карета мутировала в загогулину на колесиках, подозрительно напоминающую жирную гусеницу. Рядом возникла фигура лошади, которую при желании можно было принять за истощенную собаку. Все это щедро удобрялось загадочными точками и закорючками — для пущей секретности.

Катеньке быстро наскучило однообразие фасадов. Перегнувшись через сиденье, она некоторое время молча, с пугающей детской серьезностью изучала творчество соседа.

— Ты чего делаешь? — наконец спросила она, ткнув пальчиком в «лошадь».

— Заметки, — солидно, не отрываясь от процесса, буркнул Прошка. Он как раз пытался зафиксировать пролетевшего голубя, выходившего похожим на летучую мышь-монстра. — Дела фиксирую. Важные. Чтоб не забыть.

В голосе сквозило столько напускной деловитости, что Катенька не выдержала. Прыснула звонко:

— Да ты же писать не умеешь! Это не дела, а каракули! Мама мне уже буквы показывала, я знаю!

Прошка вспыхнул до корней волос. Его, только что приобщившегося к тайнам большого дела, публично разжаловали в неучи. Рывком отвернувшись, он прикрыл доску рукой.

— Ничего ты не смыслишь! — обиженно огрызнулся он. — Я не буквами пишу! Это по-нашему, по-мастеровому! Тайнопись! Чтоб вороги не пронюхали! Тебе, барышне, такое не понять.

— Так уж и тайнопись? — Катенька развеселилась еще больше. — А ну, растолкуй мне эту свою собаку!

— Это не собака, а боевой конь! Означает, что мы движемся стремительно!

— А гусеница?

— Карета это! Знак того, что миссия у нас важная, государственная!

Спор разгорался, переходя в активную фазу с тыканьем пальцами и громким шепотом, грозящим нарушить покой начальства. Прошка отчаянно защищал свою криптографию, а Катенька с беспощадно крушила его оборону.

Варвара, до этого наблюдавшая за сценой в отражении оконного стекла, повернулась к детям. В глазах ни капли строгости — только теплая, чуть печальная усмешка.

— Не шумите, — произнесла она спокойно. — Прохор, Катерина права. Грамоте ты не обучен. Пока. Зато память у тебя цепкая. А ну-ка, доложи: почем нынче на рынке пуд ржаной муки?

Прошка насупился, мгновенно переключая мозги в рабочий режим. Тут он плавал как рыба в воде.

— Гривенник, коли у бабы с воза брать. А у купца в лавке — и все полторы заломят, — отчеканил он.

— Верно. А связка баранок?

— Пятак. Если черствые — за три копейки сторговать можно.

— Молодец, — кивнула Варвара. — Вот это и есть твоя арифметика. Жизненная. Сегодня увидишь, как взрослые мужики деньгой ворочают. Смотри в оба и мотай на ус, Прохор. В нашем деле не цифра в тетради, а цена в голове — всему царица.

Она отвернулась к окну. Глянув на свою дощечку, Прошка стер каракули рукавом. Сегодня его ждал настоящий урок.

Колеса заскрипели и замерли у мрачного, приземистого строения на берегу Крюкова канала. Бывшая суконная мануфактура купца Рябушкина выглядела умирающим зверем: позеленевшие от вечной сырости кирпичные бока пошли глубокими трещинами, а арочные окна, забитые досками, таращились на мир черными, слепыми провалами.

На крыльце уже пританцовывал от холода и нетерпения приказчик — вертлявый мужичок в съехавшей набекрень лисьей шапке. Завидев гостей, он согнулся в три погибели, едва не касаясь носом грязных ступеней.

— Варвара Павловна! Матушка! — зачастил он, семеня навстречу. — Какая честь! Владения наши хоть и скромны, зато место — золото! Канал под боком, самый центр!

Скинув теплую шаль на руки Луке, Варвара прошла мимо, не удостоив болтуна ответом. Взгляд опытного прораба сканировал пространство, мгновенно выхватывая язвы запустения.

— Стены плачут, — констатировала она, проведя перчаткой по влажной кладке.

— Помилуйте, сударыня! — засуетился приказчик, заламывая руки. — Так ведь весна-с! Распутица! Летом здесь сухо, как в песках Астрахани!

Пропустив ответ мимо ушей, Варвара кивнула на потолок:

— Лука, проверь несущие.

Молчаливый юркий парень подошел к потемневшей от времени балке. Прищурившись, он без разбега подпрыгнул, повисая на дереве всем своим весом и поджав ноги. Для подгнившей древесины это было тяжелым испытанием. Перекрытие отозвалось угрожающим треском, и на лисью шапку приказчика щедрым дождем посыпалась труха.

— Под замену, — резюмировал Лука, мягко приземляясь на пол.

Приказчик побледнел, бормоча что-то про «легкий ремонт», пока Варвара чертила пометки на плане, который держал перед ней Прошка. Отпустив детей резвиться в пустых цехах — пусть побегают, пока взрослые работают, — она продолжила инспекцию. Огромные залы с остовами станков казались идеальным полигоном для игр. Эхо разносило звонкие голоса и топот ног, хоть немного оживляя мертвую тишину мануфактуры.

Осмотр первого этажа подходил к концу, когда к Варваре подлетел белый как мел Прошка.

— Варвара Павловна… — просипел он, дергая ее за рукав. — Катенька…

Варвара, не отрываясь от чертежа, отмахнулась:

— Что Катенька? Спряталась? Ищи лучше.

— Искал! — голос мальчишки сорвался на визг. — Везде искал! Нету ее! Мы в прятки играли, я глаза закрыл, а она… исчезла!

Варвара резко выпрямилась, обводя взглядом огромный зал, скалящийся десятками темных углов.

— Катя!

Крик увяз, не встретив ответа. Мир мгновенно сузился до одной пульсирующей точки. Сметы, планы реконструкции, споры с приказчиком — все вылетело из головы, вытесненное животным ужасом. Рациональный ум прораба отключился, уступив место панике матери.

— Катенька! — голос дрогнул, отражаясь от высоких сводов одиноким эхом.

Забыв о достоинстве, она сорвалась с места. Каблучки дробно застучали по гнилым доскам. Она металась между ржавыми, похожими на скелеты чудовищ станками, ныряла в черные проемы, заглядывала в пустые, пахнущие плесенью бочки. Рядом, тяжело дыша, носились бледные Лука и Прошка.

Цех был пуст. Абсолютно, пугающе пуст. В висках набатом стучала одна мысль: «Улица. Канал. Тонкий лед. Вода». Легкие сжало спазмом, дышать стало больно. Варвара заставила себя остановиться. Вдох-выдох. Думай.

Взгляд, привыкший искать строительные дефекты, зацепился за неправильность. За нарушение линий. В длинной монолитной стене темнела странная, нелогичная ниша, заваленная хламом. На планах здесь значилась сплошная кладка.

Повинуясь скорее интуиции, чем логике, она бросилась к стене. Отшвырнула тяжелый тюк. Под грязными лохмотьями обоев обнаружился грубо сколоченный деревянный щит. Внизу, у самого пола, чернела дыра с рваными краями — проход, прогрызенный временем или крысами, как раз по размеру ребенка.

— Лука! Ломай!

Бывший егерь ухватился за край щита и с рыком рванул на себя. Дерево закричало и хлипкая преграда ухнула, открывая проем в потайную каморку. В нос ударил запах вековой пыли и мышиного помета.

Варвара зашла в темноту, готовая к самому страшному.

В дальнем углу, устроившись на куче ветоши, спала Катенька. Свернувшись калачиком и поджав ножки, она сладко посапывала в своем идеальном, секретном «домике», надежно укрытая от суеты внешнего мира.

Ледяные тиски, сжимавшие сердце, разжались не сразу — медленно, со скрипом. Глядя на безмятежное, чуть порозовевшее во сне личико, Варвара шумно выдохнула. Ужас отступил.

Опустившись на колени, она осторожно коснулась разметавшихся волос. Катенька, что-то пробормотав, повернулась на другой бок. Варвара подхватила ее — сонную, теплую, тяжеленькую. Живую.

— Ну и напугала же ты меня, разбойница, — шепот дрожал, выдавая бурю внутри. — Ужо я тебе задам…

Слова были строгими, но в интонации сквозила бесконечная нежность. Прижав дочь к груди и вдыхая родной запах, она на мгновение замерла, позволяя себе быть просто матерью. Все обошлось.

Однако, направившись к выходу из комнаты, Варвара задержалась на пороге.

Эмоции схлынули так же внезапно, как и накрыли. Материнский инстинкт, выполнив задачу, отключился, и в дело мгновенно вступил ясный рассудок управленца. Она обернулась, окидывая взглядом неказистое, пыльное помещение.

Любой другой увидел бы здесь грязную нору, ошибку каменщиков или забытый строительный тупик. Варвара Павловна видела иное.

Помещение, отсутствующее на планах. «Лишнее». Несуществующее. Слепая зона.

Это удачная находка.

Перед глазами тут же встал образ Григория Пантелеича с его вечной головной болью: куда прятать то, что не предназначено для чужих глаз? Чертежи, образцы, способные перевернуть мир? Реактивы, которые он распихивает по ящикам стола, рискуя устроить пожар? Гроссбухи с записями?

Эта дыра в стене — идеальный ответ.

В голове уже разворачивалась стройка. Гнилой щит — долой. Вместо него встанет кованая стальная дверь, обшитая деревом под обычный книжный шкаф или стеновую панель. Никаких скважин. Замок… тут уж Кулибин расстарается. Нужна хитрая механика, секрет, который не возьмет ни одна отмычка.

Внутри — сухая обшивка, стеллажи. Это будет сердцевина их будущей крепости. Цитадель. Место, куда не сунет нос ни вор, ни любопытный чиновник. Здесь можно проводить переговоры, о которых не должны знать даже стены — потому что у этой комнаты и стен-то официально нет.

Ветхая мануфактура в одночасье превратилась наивыгоднейшую сделку.

На губах Варвары заиграла улыбка.

Отогнав мечты, она вернулась к реальности. Впереди ждал торг с подрядчиком, но теперь она возьмется за дело с удвоенной хваткой.

Устроив сонную Катеньку на тюке с шерстью, Варвара Павловна выпрямилась. Маска материнской тревоги исчезла. Как раз вовремя: в дверях главного цеха, отдуваясь, возник подрядчик. Артемий Силыч — бородатый, дородный, с бегающими маслянистыми глазками — явился в сопровождении приказчика, который уже успел нашептать ему, с кем предстоит иметь дело.

Силыч цепким взглядом просканировал помещение, споткнулся о фигуру Луки, скользнул по Варваре и детям, и лицо его расплылось в снисходительной улыбке. Перед ним стояла барыня, решившая поиграть в купчиху. Идеальная жертва. В его голове уже весело звякали легкие барыши.

— Артемий Силыч, — Варвара не стала тратить время на светские реверансы. — Владения осмотрены. Работы — непочатый край. Ваша цена за то, чтобы привести этот хлам в божеский вид?

Купец сразу включил режим «страдальца». Заломив руки и картинно вздыхая, он принялся живописать апокалипсис местного масштаба.

— Ох, матушка Варвара Павловна! Место-то такое! Сырость камень точит, балки — труха, крыша — решето!

Варвара слушала эти стенания с легкой усмешкой. Подрядчик долго нагнетал ужас, набивая цену, пока наконец не выдохся и не озвучил итоговую сумму — столь бесстыдную, что она могла бы вогнать в краску даже портового ростовщика. Варвара и бровью не повела.

Повернувшись к своему «адъютанту», она скомандовала:

— Прохор, кассу.

Мальчишка с видом министра финансов водрузил на перевернутую бочку пачку свежих ассигнаций и тугой, приятно звякнувший кожаный кисет.

— Артемий Силыч, — спокойно начала Варвара. — Слова — это ветер, а деньги — камень. Будем считать наглядно. Вы человек тертый, я — женщина слабая. Станем класть на бочку за каждое ваше слово.

Купец, опешив от такого подхода, самодовольно ухмыльнулся.

— Отчего ж не потешить. Итак, кирпич. Тысяча штук, боровического, лучшего сорта… десять рублей ассигнациями.

Варвара медленно отсчитала бумажку. Новенькая, хрустящая, она легла на грязное дерево.

— Доски сосновые, воз… пять рублей.

На бочку легла еще одна купюра. Видя, как легко барыня расстается с капиталом, Силыч вошел в азарт. Цены росли, как на дрожжах, стопка бумаги увеличивалась. Когда дошли до стоимости работ, купец, окончательно потеряв берега, выпалил:

— А за работу моей артели, за все про все — пятьсот рублей.

Варвара замерла. Подняла на него тяжелый взгляд.

— Пятьсот?

Спорить она не стала. Просто развязала кисет и высыпала на бочку горсть серебряных полтинников и гривенников. Мелодичный звон заставил купца вздрогнуть.

— Вот здесь, Артемий Силыч, пять рублей серебром. Это задаток. Лично ваш. — Она впилась взглядом в его глаза. — Если вы прямо сейчас, при мне, перепишете все по совести.

Удар был рассчитан идеально. Она предлагала сговор. Серебро против бумаги. Живые деньги против воздушных замков.

— Я ведь женщина глупая, — голос стал вкрадчивым. — Но слухом земля полнится. Говорят, на подрядном ряду артель на такой объем за триста рублей найти можно. Вы просите пятьсот. Двести рублей разницы — это, поди, ваш интерес? Так я вам его и так заплачу. Только не двести бумагой, а пять серебром. Сверх уговора. Прямо сейчас в карман.

Силыч смотрел то на горку серебра, то на Варвару. Мозг лихорадочно считал: двести рублей на бумаге, которые еще надо выкроить, украв на материалах, или полновесное серебро здесь и сейчас? Жадность боролась с жадностью.

— Десять, — хрипло выдавил он.

— Семь, — отрезала Варвара, добавляя пару монет. — По рукам?

— По рукам! — выдохнул купец, понимая, что аукцион закрыт.

Он сгреб серебро в карман, и лицо его волшебным образом преобразилось, став честным и благостным. Голос потек медом, он уже готов был подписать договор хоть на триста, хоть на двести, рассыпаясь в благодарностях за «мудрое решение». Но у Варвары был припасен еще один козырь.

— Погодите, Артемий Силыч. Дела делами, а учет — прежде всего.

Из мешка, который держал Лука, появился маленький безмен — изящная латунная вещица с крючком и шкалой. Варвара указала на мешочек с гвоздями, который подрядчик притащил как образец качества.

— Вы пишете: «гвозди кованые, образец, вес — десять фунтов». Давайте-ка проверим. Лука!

Гигант молча поднял мешок Силыча, казавшийся в его лапе кисетом с табаком, и протянул хозяйке. Варвара ловко подцепила узел крючком. Стрелка качнулась и замерла.

— Недовес, — констатировала она, сунув шкалу под нос остолбеневшему купцу. — Почти вдвое. У вас, Артемий Силыч, фунт какой-то особенный, сугубо купеческий.

Не давая ему опомниться, она медленно, с показательным звоном сгребла с бочки один серебряный рубль и вернула его в кисет.

— Неустойка за жульничество. Нехорошо, Артемий Силыч. Бог все видит, а я все считаю.

Купец сдулся. Его поймали за руку, высекли, как нашкодившего мальчишку, и при этом даже не повысили голоса. Он смотрел на эту хрупкую женщину с суеверным ужасом.

Варвара, потеряв к нему интерес, повернулась к секретарю. У нее в глазах блеснули лукавые огоньки.

— Прохор, доску. Пиши. Диктую договор.

Она начала чеканить фразы, глядя в потолок:

— Первое: подрядчик Артемий Силыч обязуется произвести ремонт крыши, замену полов и укрепление балок. Срок — до первого июня. Прохор, рисуй: крыша, пол, бревно. И крестик рядом.

Прошка, высунув язык, с остервенением царапал грифелем. Крыша вышла похожей на елку, бревно — на кривую сосиску, но суть была ясна.

— Второе: оплата в три этапа. Задаток — сейчас. Вторая часть — по готовности половины. Остаток — после приемки. Рисуй три мешка с деньгами, Прохор. И два зачеркни.

Купец, наблюдавший за рождением этого наскального контракта, окончательно впал в ступор.

— Третье: за каждый день просрочки — неустойка. Рубль в день. Прохор, рисуй солнце, рядом палку — это день. А рядом — монетку.

Мальчишка с азартом выводил иероглифы. Это было гениально: такой «документ» не требовал грамоты, его невозможно было ложно истолковать. Вот крыша, вот деньги, вот штраф. Язык образов, понятный даже лошади.

Катенька, до этого тихо сидевшая в углу, подошла к юному делопроизводителю. Оценив творчество, она с серьезным видом прошептала:

— А ты еще человечка нарисуй. Злого. Это будет судья, если купец нас обманет.

Прошка на секунду задумался и, кивнув, нацарапал рядом с мешками уродливую рожицу с рожками. Артемий Силыч, увидев свой портрет, обреченно вздохнул. Его только что обыграла вдова, чей секретарь не знает букв, а юрист рисует на него карикатуры.

Покряхтев для проформы, Артемий Силыч смирился. Он пошел навстречу, сыграл в игру, размашисто чиркнув пером под «наскальным договором». Потом он сгреб со стола серебряный задаток и, бурча под нос проклятия «бабам в штанах», выкатился из цеха, даже не кивнув на прощание. Варвара проводила его спину насмешливым взглядом.

Обратный путь тонул в сумерках. Колеса выбивали монотонный, убаюкивающий ритм, а на стеклах плясали неверные желтые отсветы первых городских фонарей.

Внутри повозки тишина. Откинувшись на жесткую спинку, Варвара прикрыла глаза, смакуя приятную тяжесть в теле — усталость победителя. На коленях, уткнувшись носом в мех шубы, мерно сопела Катенька, ее ровное дыхание действовало успокоительно.

Напротив, вцепившись в грифельную доску как в икону, замер Прошка. Широко распахнутыми глазами он смотрел на проплывающие огни, но видел явно не их. Он видел свою первую сделку: крышу-елку, три денежных мешка и рогатую рожицу купца. Сегодня он стал причастен к настоящему, взрослому делу.

— Варвара Павловна, — шепот едва прорезал тишину.

— Что, Прохор?

— А как вы догадались… про гвозди? — в голосе сквозило священное мальчишеское восхищение. — Он ведь так пел, так божился…

Варвара, не отрывая взгляда от проплывающих за окном огней, чуть заметно улыбнулась уголками губ:

— Запомни, Прохор: если купец начинает клясться всеми святыми в своей честности — первым делом тащи безмен.

Мальчишка серьезно кивнул, прижимая доску еще крепче. Глубину этой мудрости ему еще предстояло постичь, но урок был усвоен.

Повозка вкатилась во двор «Саламандры». Здесь уже горели фонари, из окон мастерской лился теплый свет, разбавленный приглушенным стуком молотков — работа не останавливалась ни на минуту. Завидев экипаж, Ефимыч поспешил распахнуть дверцу.

Осторожно растолкав Катеньку, Варвара подхватила ее на руки и спустилась на брусчатку. Ноги сами понесли было к главному дому — доложить, отчитаться, — но она замерла посреди двора. Желание немедленно искать одобрения Григория Пантелеича исчезло. Сегодня она сама приняла бой, сама выстроила стратегию, сама все решила. Именно этого хочет Григорий Саламандра.

Сонная дочь тяжелее навалилась на плечо. Варвара смотрела на светящиеся окна кабинета. Там, в тепле, среди реторт и чертежей, Саламандра двигал науку, спорил с вельможами и творил будущее. Это был его мир.

А у нее теперь появился свой.

Она мысленно вернулась туда, в здание у Крюкова канала. И перед ее внутренним взором встала темная, пыльная, потайная комната, которой не было ни на одном плане. Ее маленький секрет.

Она никому о ней не скажет. Пока. Даже Григорию. Это будет ее сюрприз. Ее вклад в их общее дело.