Глава 9

Серый свет раннего утра уже сочился сквозь шторы, мешаясь с горьковатым запахом дыма. В камине, изредка постреливая искрами, дотлевали последние поленья. Опершись на трость с бронзовой саламандрой, я разглядывал свои руки. Эти пальцы казались чужим, бесполезным придатком. Социальные лифты этой эпохи напоминали неисправные качели: сегодня ты гений и герой салонов, завтра — униженный проситель, чей шедевр арестован попами для «богословской экспертизы».

Мозгу срочно требовалась загрузка. Необходимо было найти задачу с четким, логичным решением, способную вытеснить из черепной коробки вязкую придворную муть.

Память услужливо подкинула образ Николя. Мальчик, увезенный доктором Беверлеем в загородное имение, стал той самой точкой опоры. Его случай представлял собой чистое уравнение с одним неизвестным, свободное от интриг.

Придвинув стопку чистой бумаги, я схватил авторучку. Следовало зафиксировать догадки, пока поток текучки не размыл их четкие контуры. Освобожденный от ювелирной лихорадки рассудок заработал. Внутри проснулся Анатолий Звягинцев, ювелир из XXI века, привыкший опираться исключительно на факты.

Ровные строки ложились на бумагу, «осмелюсь поделиться с вами некоторыми соображениями касательно нашего юного пациента, кои не давали мне покоя всю ночь…»

Письмо следовало начать с политеса — реверанс в сторону опыта доктора, благодарность за участие, — и лишь затем переходить к сути. Свинцовые трубы или белила на стенах, при всей их вредности, убивают годами, исподтишка подтачивая здоровье. Здесь же картина болезни выглядела слишком резкой, даже агрессивной. Для столь стремительного угасания требовался мощный катализатор, концентрированный источник яда, действующий быстро и наверняка.

Всплыли слова Николя: «В солдатики играл… Оловянные. Отец покупал на ярмарке. А я их плавил».

Отложив ручку, я встал и, постукивая тростью, прошелся по кабинету. Химико-физическая модель катастрофы выстроилась.

Прежде всего — состав сплава. «Оловянные» солдатики являлись лишь маркетинговым ходом. Настоящее олово стоило дорого, поэтому для удешевления и легкоплавкости в сплав щедро добавляли свинец, порой доводя его долю до половины веса. Под видом безобидной игрушки ребенок получал кусок твердого яда.

Далее — процесс. Плавка суррогата над свечой в замкнутом, сыром помещении. При нагреве свинец окисляется, образуя летучие пары. Перед глазами встала жуткая картина: мальчик, склонившийся над пляшущим огоньком, полной грудью вдыхает невидимое облако оксидов. Прямой путь в кровоток, минуя все защитные барьеры организма.

И, наконец, контакт. Руки, покрытые свинцовой пылью, тянулись в рот, к еде. Пероральная доза добивала его изнутри, накапливаясь в костях и нервной системе.

Это «хобби», невинное детское литейное производство, послужило спусковым крючком, превратившим вялотекущее недомогание в острую интоксикацию.

Вернувшись к столу, я заставил перо скрипеть с удвоенной скоростью.

«…Пришел к выводу, — писал я, облекая факты в деликатную форму гипотез, — что первопричиной резкого ухудшения состояния мальчика могло стать его увлечение. „Оловянные“ солдатики, как известно, зачастую содержат в себе значительную долю свинца. При плавлении сего металла в помещении образуются летучие „купоросные дымы“, проникающие в самую кровь…»

Следом пошли рекомендации, рисковавшие показаться Беверлею странными.

«…Размышляя о природе ядов, я еще припомнил труды древних лекарей, советовавших при „порче металла“ употреблять продукты, богатые природной серой. Капуста во всех ее видах, лук, чеснок… Сера, как утверждали алхимики, имеет свойство „связывать“ тяжесть, помогая организму извергнуть ее. Включение сих простых овощей в рацион пациента может принести облегчение…»

Звучало как знахарство, однако серосодержащие аминокислоты действительно являются природными хелаторами. Пусть Беверлей сочтет это причудой, лишь бы последовал совету. Вдогонку я добавил упоминание о легких мочегонных сборах — толокнянке, брусничном листе — для ускорения вывода токсинов, вновь прикрывшись авторитетом «старинных травников».

Перечитав написанное, я хмыкнул. Вышло нечто среднее между научным трактатом и письмом обеспокоенного дилетанта. Идеальный баланс: я всего лишь делился «мыслями вслух», мягко подталкивая доктора в нужном направлении, не задевая его самолюбия.

Запечатав плотно исписанные листы в конверт, я ощутил, как пальцы перестали казаться чужими. Я снова был в своей стихии, решая проблему. Эта маленькая победа разума над хаосом вернула то, чего так не хватало последние дни — пьянящее чувство контроля.

В этот момент дверь кабинета распахнулась с грохотом, достойным крепостного тарана. Я даже не повел бровью: в моем окружении лишь один человек считал стук излишним рудиментом этикета.

На пороге возвышался граф Толстой в распахнутой медвежьей дохе. Пышущее жаром лицо и азартный блеск глаз выдавали в нем удачливого охотника, только что завалившего матерого зверя.

— Ну что, мастеровой, снова шестеренки в голове крутишь? — его бас заставил жалобно дзынькнуть стекла в книжном шкафу. — Принимай донесение с полей. Свежайшее, прямиком из Зимнего.

Игнорируя кресла, он прошагал к камину и протянул озябшие руки к огню. Комнату тут же наполнил резкий запах дорогой лосиной кожи. Я откинулся на спинку стула, ожидая продолжения. Судя по энергетике графа, новости предстояли хорошие.

— Помнишь своих друзей из Лавры? — бросил он через плечо, не скрывая ехидства. — Тех самых, что вознамерились мариновать твое творение под замком до второго пришествия? Так вот, мариноваться им теперь самим. В собственном соку.

Резко развернувшись, Толстой продемонстрировал широкую ухмылку.

— История с твоим складнем достигла ушей государя. Разумеется, при моем скромном участии. Пришлось всего лишь красочно живописать господину Сперанскому, как наши духовные отцы, вместо молитв, увлеклись фискальными играми и удержанием казенного имущества. Реакция последовала мгновенно.

Подойдя к столу, граф плеснул себе воды из графина, осушил стакан одним махом и с глухим стуком вернул его на поднос.

— Утром Синод почтил визитом лично князь Голицын. Наш обер-прокурор — человек прямой, а главное, государев. Устроенная им выволочка заставила монашеские бороды встать дыбом.

Толстой с видимым наслаждением принялся воспроизводить сцену, явно пересказанную ему кем-то из восторженных очевидцев:

— Вошел он, говорят, в залу, где богословская комиссия чаи гоняла, и рявкнул так, что в трапезной посуда зазвенела: «Что за канитель вы тут развели, отцы святые? Дар предназначен Государю к Пасхе, а вы устроили диспут о природе света! Делать нечего?»

Довольный произведенным эффектом, Федор Иванович хохотнул.

— Твой митрополит попытался было прикрыться канонами и смущением умов, однако Голицын оборвал его на полуслове. «Единственное смущение ума, — заявил князь, — я вижу в вашем нежелании исполнять высочайшую волю! Мастер Саламандра отмечен милостью императрицы, его работа — событие государственного масштаба. А вы ересь в шестеренках ищете! Приказываю: принять немедленно, счет оплатить и вознести хвалу мастеру за усердие. В противном случае я буду считать, что Синод саботирует подготовку к главному православному празднику!»

Он выдержал паузу, давая мне оценить изящество маневра.

— Старик, говорят, позеленел, но быстро сообразил, откуда дует ветер. Спорить с обер-прокурором нынче накладно. Комиссия за пять минут набросала заключение: твой складень есть «чудо, укрепляющее веру и являющее божественный свет через искусство механики». Так что принимай поздравления. Твой «Небесный Иерусалим» признан каноничным.

Вместо ожидаемой радости пришло удовлетворение — так щелкает замок сейфа после правильного набора комбинации. Иллюзии развеялись окончательно: правота, талант и здравый смысл в этой эпохе имеют нулевую котировку без силовой поддержки. Мой гений здесь ни при чем. Просто более крупный хищник, Сперанский, дернув за ниточку Голицына, восстановил иерархию пищевой цепи, щелкнув Митрополита по носу. Эдакая механика власти.

— Благодарю за содействие, Федор Иванович, — ровно произнес я. — Ваше слово перевесило пуд гирь.

— То-то же, — кивнул он. — Впрочем, это лишь начало. Их казначей, тот вертлявый тип, сегодня же прискачет с векселем. На полную сумму. И, — Толстой подмигнул, — с премией «за терзания». Голицын настоял. Можешь смело вычеркивать должников из гроссбуха.

Мысленно я поставил галочку напротив второго пункта плана. Финансовый вопрос с Синодом решен. Тем не менее, приобретение в лице Митрополита могущественного врага было очевидным фактом. Церковники заплатили, но не простят, затаившись в ожидании моего промаха.

— Рад, что эта история завершилась, — я поднялся, опираясь на трость, и подошел к камину. — У меня и без клира дел по горло.

— А вот тут, друг мой, ты попал в самую точку, — тон Толстого мгновенно сменился на заговорщический, растеряв всю веселость. — Я приехал не только с победной реляцией. Я привез тебе новую головную боль. Высочайшее поручение.

Веселость графа испарилась мгновенно, словно кто-то задул свечу. Он подался вперед, превращая кабинет в явочную квартиру заговорщиков, а в глазах — колючий холод.

— Слушай внимательно, Григорий, и пусть услышанное умрет в этих стенах, — голос Толстого упал до хриплого шепота. — Речь о делах государственной важности. Сперанский поручил передать новый заказ. Лично от Государя.

О, нет. Опятьсрочно-обморочно? Внутри натянулась невидимая струна. Лично от Александра… Формулировка звучала тревожно, с привкусом опасности.

— Заказ для Великой княжны Екатерины Павловны.

При упоминании этого имени я невольно поморщился, вспомнив ее оценивающий взгляд в Гатчине.

— Она требовала гарнитур для Твери, — заметил я. — Обещал заняться после заказа вдовствующей императрицы.

— В том-то и суть! — Толстой с хлопком ударил кулаком по ладони. — Для Твери! Ты попал в яблочко, даже не целясь. Только все серьезнее.

Он склонился к моему уху:

— Высочайшим волеизъявлением грядет венчание Великой княжны с принцем Георгом Ольденбургским.

Новость тянула на государственную тайну высшего приоритета, обычно обсуждаемую лишь в самых глухих альковах Зимнего. Толстой продолжил обрисовывать диспозицию:

— Сей союз — голая политика. Екатерина Павловна — дама с норовом, умна, честолюбива, а язык острее бритвы. Вокруг нее, как мухи на мед, слетается московская фронда — все эти обиженные Тильзитом «бояре». Они готовы поднять ее на щит. Государю подобный расклад поперек горла. Решение принято: выдать замуж и удалить в почетную ссылку.

— В Тверь? — догадка лежала на поверхности.

— Именно. Принц Георг получает пост генерал-губернатора, супруга становится хозяйкой «малого двора». Пусть дает балы, играет в меценатство, тешит тщеславие. Но из большой игры ее выводят.

Открывавшаяся передо мной изнанка имперской политики веяла холодом —циничная семейная драма, где чувства принесены в жертву стабильности трона.

— Ты, мастер, — взгляд Толстого стал строгим, — назначен главным декоратором в этом спектакле. Государь велел создать особый свадебный дар. От брата сестре. Финансирование, — граф выдержал паузу, — из личной шкатулки Его Величества.

Он замолчал, подбирая слова, чтобы донести всю суть замысла.

— Государь желает, чтобы ты создал знаки власти. Символы ее нового статуса. «Тверской царицы». Передаю дословно: «Пусть Саламандра сотворит нечто, намертво привязывающее ее к Твери. Сделает ее символом того края, а не знаменем московских заговоров. Пусть ее неуемные амбиции найдут выход там, забыв дорогу в Петербург».

Откинувшись на спинку кресла, я вдруг осознал всю иронию ситуации. Мне предлагали выковать для самой амбициозной женщины империи позолоченную клетку. Екатерина ждала подтверждения своего имперского статуса, символа принадлежности к верхушке Романовых. От меня же требовали создать вещь-клеймо, вещь-якорь, кричащую на весь свет: «Твое место — в Твери. В глуши. Навечно». Заказ требовал квалификации политического тюремщика. Отказаться, разумеется, невозможно.

— Форму дара выбирай сам, — подытожил Толстой. — Диадема, парюра, хоть скипетр с механическим соловьем. Главное — суть. Изделие должно вопить о власти, но власти местной, губернской. Думай, мастер. Задача адская.

Влезать в разборки Романовых — все равно что сунуть голову в пасть льву, но техническое задание вызывало восхищение. Создать символ власти, являющийся по факту печатью бессилия. И сделать это так искусно, чтобы жертва сама с гордостью надела кандалы.

Не дав мне времени на рефлексию, Толстой сбросил на стол еще один груз. Полированное дерево отозвалось стуком, приняв тяжелый фолиант в тисненой коже.

— Второе поручение. Тоже от Государя.

Костяшки пальцев графа простучали по обложке дробь.

— Монетный двор, изучив твою машину, разродился целым талмудом. Сотни каверзных вопросов, придирок, сомнений и «технических уточнений» от их лучших механиков. Ищут изъян, пытаются подкопаться. Государь велел передать книгу тебе для подготовки исчерпывающих письменных ответов. По каждому пункту.

Я притянул книгу к себе. Тяжелая, как могильная плита. Беглый просмотр страниц выявил сплошные формулы, схемы, вопросы о допусках, прочности сплавов, ресурсе резца. Недели кропотливого, нудного инженерного труда.

— Восхитительно, — выдохнул я. — А я-то голову ломал, чем занять досуг.

— Погодь язвить, — усмехнулся Толстой. — Главное в постскриптуме. Государь изволил заметить: «Труд такого специалиста должен оплачиваться звонкой монетой». Тебе приказано выставить Казначейству официальный счет за этот… аудит. За твой ум, мастер.

Я замер, переваривая информацию. В уравнении появилась новая переменная. Казна платила не за металл, не за готовое изделие и не за монаршую прихоть — она покупала компетенции.

Впервые меня признавали не талантливым ремесленником, а инженером-экспертом, чьи знания имеют конкретную рыночную стоимость. Это был весомый прыжок для моего статуса, выше чем звание Поставщика Двора. Рождение консалтинга в Российской Империи, черт побери.

— Ну что, Саламандра? — Толстой смотрел с откровенной хитрецой. — Теперь будешь брать с казны не за каменья, а за ум? Смотри не продешеви, умные головы нынче в дефиците.

Он был прав. Правила игры менялись кардинально. Я посмотрел на графа с уважением. Этот скандальный «Американец», которого я поначалу воспринимал как эксцентричного курьера, превратился в надежный шлюз для связи с вершиной власти. И роль эта ему явно импонировала. Федор Иванович находил в тайной дипломатии выход своей кипучей энергии, чувствуя причастность к большим делам. Сперанский с Александром, похоже, оценили изящество схемы: кто заподозрит в столичном дуэлянте носителя секретных директив? Идеальное прикрытие.

За Толстым захлопнулась дверь, оставив меня наедине с эхом государственного визита. «План из семи пунктов», аккуратно выписанный недавно, выглядел наивным лепетом гимназиста. Жизнь одним махом перекроила стратегию, не оставив от первоначального замысла камня на камне.

Тяжелый фолиант Монетного мозолил взгляд. Приказ превратить атаку в платную услугу вызывал невольную усмешку. Фирменный почерк Сперанского: элегантное айкидо бюрократии — перенаправить энергию удара противника в свою пользу.

В голове крутились шестеренки новых задач. «Древо Жизни» для Марии Федоровны — билет в дворянское сословие. «Тверские регалии» для Екатерины — смертельный номер на политическом канате. «Зеркало Судьбы» для Жозефины — дипломатический гамбит. И теперь эта техническая экспертиза для казны. Я жонглировал горящими факелами, и количество их только росло.

Среди гранитных глыб государственных дел вдруг всплыло воспоминание — тихий, интеллигентный Жуковский. Приглашение к княжне Волконской казалось глотком кислорода в этом серпентарии. Возможность сбежать, хотя бы на пару часов, в мир, где говорят о высоком, а не делят власть и бюджеты. Островок нормальности, за который цеплялось сознание.

Тихий стук прервал размышления. В кабинет ввалилась моя «гвардия»: Илья, Степан и Кулибин. Вид у троицы был торжественно-нервный, как у студентов перед защитой диплома. Степан бережно прижимал к груди длинный предмет, укутанный в черный бархат.

— Что стряслось? — я отложил книгу. — Опять обсидиан крошится?

— Не, Григорий Пантелеич, — кашлянул Илья. — Мы по другому делу.

Они переглянулись, подталкивая друг друга.

— Мы тут… — Степан шагнул вперед, глядя куда-то в район моих сапог. — Подарок приготовили. К именинам. Прошли уж, знаем, да всё работа… В общем, принимай.

Сверток лег на стол. Бархат скрывал знакомые очертания. Сдернув ткань, я увидел свою трость. Ту самую, настоящую. Отполированная до живого блеска рукоять легла в ладонь как влитая. Идеальный баланс, знакомая текстура. Я перевел взгляд на мастеров. На Прошку, уже успевшего проболтаться.

— Пропажа нашлась, — усмехнулся я. — Благодарю, господа. Эта медная болванка, — кивок в сторону угла, — руку оттягивает безбожно.

Троица выдохнула с облегчением.

— Так ты знал? — изумился Илья.

— Догадывался. Но сюрприз удался. Спасибо.

Я уже собирался прислонить трость к креслу, но Кулибин поднял руку:

— Погоди, Пантелеич. Ты еще не все видел. Изначально-то мы думали просто огниво хитрое встроить, трубку на ветру раскуривать. А потом… — он замялся, — после той истории на набережной… решили, что огонь нужен погорячее.

В глазах старого механика плясали бесята.

— Нажми-ка на шип. Вон тот, у саламандры на хвосте.

Заинтригованный, я нащупал едва заметный выступ. Нажал. Сухой щелчок — и стальной наконечник откинулся на скрытом шарнире, обнажая хищное нутро: крошечное сопло и зазубренное колесико кресала.

— Это… самозапальное огниво? — я ошеломленно смотрел на механизм.

— Бери выше, — ухмыльнулся Кулибин. — Для трубки не годится — брови спалишь.

Перебивая друг друга, с мальчишеским азартом они начали объяснять принцип действия. Три оборота рукояти взводят пружину. Спирт заливается в резервуар через потайной клапан. Нажатие на глаз саламандры спускает поршень, выталкивая струю горючей смеси прямо на искры.

— «Выдох Саламандры», — гордо окрестил девайс Илья.

Я стоял с этим гибридом искусства и смертоносной инженерии. Изумление сменялось пониманием. Глядя на серьезные лица Ильи, Степана и старого Кулибина, я осознал, что они не руководствуясь инстинктом и преданностью, они выковали мне оружие последнего шанса, они дали мне клыки.

Подарок был тревожным и самым трогательным сигналом в моей новой жизни. Мои люди чувствовали угрозу лучше меня.

Мозг мгновенно переключился в тактический режим. Как использовать? Только защита.

Вспышка огня в лицо. В тесном переулке это даст полторы-две секунды форы. Ослепить, дезориентировать, заставить отпрянуть. Времени хватит либо на рывок, либо на удар тростью.

Поджог. Короткий, направленный факел мгновенно воспламенит одежду. Суконный мундир, промасленная куртка, шуба — все вспыхнет, как трут. Живой факел — это уже не боец, а вопящий комок паники. Жестоко, но эффективно.

Психология. В этом суеверном веке струя огня из трости будет воспринята как чертовщина. Страх перед неведомым может оказаться сильнее стали.

— Спасибо, — тихо произнес я. В этом слове было больше, чем благодарность. — Надеюсь, мне никогда не придется нажимать на этот глаз.

Но тень от моей новой трости, упавшая на толстый том с вопросами от Монетного двора, подсказывала обратное.