Глава 2

Борис направился на выход. С потайной панелью Юсупов управился быстро. После сумрачной залы с рельефной картой было тяжело привыкнуть к свету.

Мы нырнули в боковой ход, Фигнер следовал по пятам. После визита в тайную комнату он перестал видеть в усадьбе жилой дом, оценивая ее как объект с набором узлов и креплений. Двери, лестницы, углы, где можно подслушать лишнее — взгляд профессионала всегда ищет изъяны.

Пройдя теплую галерею, мы вышли в следующую комнату. На стенах стало заметно меньше картин, полы укрыли тяжелые дорожки. Вдоль стен тянулись лавки с крючьями для платья и стояли сундуки с щетками.

В прихожей толпились люди. Слуги споро счищали грязь с сапог, кто-то возился с тазами. На лавках живописным беспорядком валялись промокшие перчатки и ремни, от тяжелых шинелей валил пар.

Толстой обнаружился у самой двери.

Мокрый подол шинели, сбившиеся волосы и заляпанные сапоги — он изрядно устал, но явно был доволен прожитым днем. Заметив меня, он направился навстречу.

— Доехали все-таки, Григорий Пантелеевич. Я уж опасался, что мартовская распутица тебя не выпустит из Москвы.

— Вы, я смотрю, тоже чистотой не блещете.

— Чистота здесь вредит, — отрезал он, фыркая и дружески приобнимая. — Мужики должны видеть, что барин пришел работать.

Бенкендорф держался особняком у окна. Давно его не видел.

Он не спешил с приветствиями, изучая обстановку: слуг, окна, дверные проемы и даже Фигнера у прохода. Только закончив этот беглый осмотр, он обратился ко мне:

— ГригорийПантелеевич.

— Александр Христофорович.

Он приблизился, поигрывая перчатками. Грязи на нем было поменьше, зато во взгляде читалась сосредоточенность.

— Нижнюю дорогу необходимо перекрывать, — твердо произнес он. — Причем не у ворот, а у кустарника. Оттуда «дорожный полигон» как на ладони.

Юсупов отреагировал:

— Завтра же с утра выставлю охрану.

На лавке у стены я заметил Сергея Муравьева-Апостола. Несмотря на наше прошлое знакомство, я невольно задержал на нем взгляд. Он был неприлично молод для той ноши, которую со временем взвалит на него история. Сейчас передо мной сидел промокший юноша с грязными манжетами.

— Сергей Иванович.

— Григорий Пантелеевич, — он поднялся, коротко кивнув.

Его голос звучал серьезно, возмужал юноша. Заметив грязь на руках, он нахмурился.

Юсупов представил мне офицера, державшегося чуть поодаль. По следам мела на перчатках и грязным сапогам было ясно, что этот человек не боится замарать руки, да и ноги.

— Александр Николаевич Муравьев. Помогал с рельефом. Без его участия наша карта выглядела бы куда более приглаженной.

Муравьев поклонился.

— Наслышан о вас, Григорий Пантелеевич.

Это родственник Сергея, насколько я помню. Будущий декабрист.

— А я уже оценил вашу работу.

— Ее придется править, — отозвался он. — Весна вскроет такие нюансы, о которых мы сейчас и не догадываемся.

Последним представили Раевского.

Он стоял у лавки, пока слуга чистил его обувь. Сбросив верхнюю одежду, он остался в забрызганных панталонах; его лицо горело от холода, а глаза светились интересом. Понимая свой статус младшего, он держался подчеркнуто прямо.

— Владимир Раевский, — представил его Толстой. — Был сегодня с нами. Больше наблюдал, зато под ногами не путался.

Юноша вспыхнул.

— Без приказа лезть в дело не решался, граф.

— И правильно, — одобрил Толстой.

Раевский повернулся ко мне.

— Григорий Пантелеевич.

— Рад знакомству. Что в записях? — спросил я, заметив его блокнот.

Он на секунду смутился:

— Фиксировал слова людей после проходов, особенно где застряли, а где возница бранился и где дворовые сбежались глазеть вопреки запрету.

Я окинул их взглядом, уже не пытаясь разделять на чины и имена. Промокшая ткань, грязные руки. Да, Толстой привел людей дела. Отряд, я бы сказал — команда.

Юсупов стоял рядом, ожидая вердикта. В ювелирном деле это называется «черновой монтаж», это когда металл отожжен, камни подобраны, форма намечена, но одно неловкое движение резцом и все превратится в лом.

Я только собрался расспросить Юсупова о том где он Раевского откопал, как послышался сигнал, то ли свисток, то ли рожок. А затем донесся неестественный скрежет металла о дерево. В прихожей разом остановилось движение, перестала плескаться вода, и смолкли голоса.

Толстой первым бросился к выходу, подхватив шинель. Остальные направились за ним.

Я сжал набалдашник трости. У плеча возник Фигнер.

— На улице склизко. Ступайте за мной.

С первым же толчком двери тепло прихожей улетучилось. Обманчиво мягкий мартовский вечер лез под воротник. На крыльце хрустела под ногами мокрая крупа, скрывавшая коварные ледяные проплешины. Фигнер скользил рядом, на полшага опережая мою трость и безошибочно выбирая самые надежные участки настила. Он безмолвно указывал путь.

Размашистым шагом Толстой направлялся к дальнему двору. Его шинель быстро темнела от влаги, а тяжелые сапоги впечатывались в почву. Бенкендорф же, напротив, медлил у крыльца, распоряжаясь судьбой двух юсуповских охранников.

— Кустарник закрыть. Дворню не пускать. Всех праздных — к сараям.

Люди сорвались с места. Один, было, замешкался, зачарованно глядя в сторону, откуда донесся крик, но Бенкендорф припечатал его коротким:

— К сараю. Немедля.

Этого хватило. Шагавший рядом Юсупов заметно помрачнел. Не зная точно, что произошло на треке, а звук был оттуда, он уже предчувствовал беду.

Миновав хозяйственный корпус, мы вышли к размеченной полосе. Испытательный трек, обустроенный за сараями, представлял собой вычищенный кусок земли, утыканный вехами. Здесь все было всерьез: прямые участки, крутые виражи, настилы и короткие подъемы заканчивались полосой густой грязи, которую нарочно оставили нетронутой. Я это все запомнил еще с прошлого раза. В сухой солнечный день даже безнадежный агрегат кажется надежным, но мартовская жижа быстро расставляет все на свои места.

Из четырех опытных образцов-собратьев «Авроры», только три остановились на дистанции. Четвертая машина беспомощно завалилась на повороте.

Там и кипела основная суматоха.

Машину повело юзом. Передок впечатался в стойку настила, вздыбив доски острыми зубьями; массивная плашка зажала грузовой ящик. Из-под настила, вытесненная весом металла, сочилась черная вода. Водитель, прижатый плечом к боковой стойке, сидел в кабине как-то неестественно, боком. Голову он держал прямо, значит, жив, но малейшее движение рамы грозило превратить его в калеку.

Двое мастеровых тянули ящик на себя, какой-то парень из трековой команды полез под передок, где доски еще хоть как-то удерживали остов. В воздухе стоял гвалт, кто-то сзади требовал тащить машину назад. Слишком много суеты при полном отсутствии толка.

— Прекратить! — Голос Толстого лег поверх шума так, что люди невольно обернулись.

Он указал на ретивых помощников у ящика.

— Руки убрать. Стоять здесь. Без приказа — не шевелиться.

Один из тверских попытался возразить, дескать ящик давит на ногу, но Толстой его проигнорировал.

Верхом на коне вынырнул Давыдов. Он пересек край трека, отрезая толпу от места аварии, спрыгнул в грязь и оттеснил зазевавшегося дворового, чуть не угодившего в промоину.

— К вехам! Всех лишних — к вехам! Кто без дела шагнет, тот этот экипаж на собственном горбу в Москву потащит.

Он явно не шутил, поэтому толпа отхлынула.

Я подошел. Фигнер стоял у самого края, готовый подхватить меня в случае малейшего скольжения. Картина аварии сложилась в принципе. Это как работа с дефектной оправой, когда камень перекошен, лапка согнута, и любой дилетант так и норовит поддеть там, где ярче блестит. А ведь опытный мастер знает, что сперва нужно снять напряжение с противоположной стороны.

— Ящик не трогать, — скомандовал я. — Сначала подпорку под раму. Выбрать землю от колеса и только потом приниматься за груз.

Толстой вопросительно глянул на старшего мастера из Твери. Тот кивнул:

— Понял, — он повернулся к своим помощникам. — Несите брус и клинья.

Сергей Муравьев-Апостол уже опустился на колено у края настила. Не пытаясь залезть под саму махину, он внимательно изучал место, где вода уходила под доски.

— Если подпереть здесь, — его рука указала точку опоры, — машина перестанет заваливаться. Назад тянуть нельзя, перекосит еще сильнее.

Старший мастер окинул юношу сомневающимся взглядом, больно уж молод, да еще и барин. Сергей продолжал указывать на просевшую доску. Мастер присел рядом, пощупал край и выругался:

— Твоя правда. Подпорку сюда. И клин готовьте, короткий.

Сергей отступил. А он хорошо, все по делу, без лишнего умничанья. И судя по всему весь Отряд неплохо так изучил как машины, так и их возможности — вон как споро решают проблему.

Александр Муравьев тем временем изучал сам вираж. Отойдя чуть в сторону, он поднял с земли ком мокрой глины.

— Вода идет верхом и скапливается прямо здесь, — сообщил он Юсупову. — Под настилом вымыло полость. На картах этот участок выглядел суше.

Князь хмуро посмотрел на черную жижу.

— Ошиблись в расчетах?

— Скорее, не учли весну. В сухой сезон проскочит любая телега, после оттепели и с полным весом — без шансов.

Я думал, что это все намеренно сделано, как естественный участок для прохождения, а оно вона как.

Муравьев говорил без поиска виноватых, просто констатировал факт.

Вернувшийся Бенкендорф доложил вполголоса:

— У старой дороги уже трое любопытных. Отправил обратно.

— Закрыть подступы до самого сарая, — распорядился Юсупов.

— Уже исполняют. Но шум разнесся далеко.

Бенкендорф говорил тихо, его взгляд пересчитывал свидетелей. Он прикидывал, кто из слуг донесет и что именно скажет о «кровавых испытаниях» в имении князя.

Когда принесли брус, один из мастеров, распластавшись на животе, начал заводить опору под раму. Толстой контролировал, пресекая ненужную инициативу.

Раевский обнаружился у самой кабины. Сначала он неудачно загородил проход у колеса, но на окрик Толстого отреагировал сразу. Сорвав с шеи платок, он бережно подложил его под голову водителя.

— Поддержите его, так дышать легче, — бросил он рабочему.

Серый от боли водитель попытался было что-то прохрипеть, но Раевский уже протягивал ему флягу. Юноша был по локоть в грязи, но, казалось, совершенно этого не замечал.

Эта его искренняя вовлеченность не укрылась от моего взгляда. Стоит запомнить.

Брус наконец встал в паз.

— Держи! — выкрикнул мастер.

Клин вошел со второго удара. Машина вздрогнула, осела, но уже не на водителя, а на подпорку.

— Выбирайте землю! — распорядился я.

Поскольку лопаты где-то застряли, первые комья глины выгребали обломками досок. Сергей указывал, где почва наиболее нестабильна.

— Выше бери, — прикрикнул Давыдов на рабочего, когда тот засомневался. — Слыхал, что сказано?

Грузовой ящик освобождали медленно, по миллиметру. Сперва сняли верхнюю поклажу, затем ослабили обвязку. Трое дюжих мужиков под присмотром Толстого аккуратно отвели ящик от стойки. Водитель судорожно вздохнул и дернулся, пытаясь выбраться из ловушки.

— Лежать! — Раевский прижал его к земле с неожиданной для своего возраста властностью.

Толстой даже не обернулся, распоряжение было верным.

Ногу водителя освободили последней, буквально вырезав ее из остатков сапога. Когда пострадавшего наконец вытянули на настил, он зашелся в кашле, судорожно вцепившись в доски.

— Не вставай, — я подошел ближе, опираясь на трость. — Сначала лекарь осмотрит.

Мужик хотел возразить, но, наткнувшись взглядом на меня, притих. Глупо, конечно, но раненому всегда проще довериться такому же «битому», чем пышущему здоровьем офицеру.

Когда человека уложили на солому и суета улеглась, Толстой отошел в сторону и негромко бросил одному из своих:

— Запомни тех, кто полез без команды.

В этой фразе не было угрозы, но я уже знал, что кому-то потом явно прилетит.

Юсупов стоял у развороченного настила. Заляпанный грязью, с потемневшим лицом, он усиленно думал о причинах происшествия.

Перекошенный остов машины в лунном свете казался скелетом какого-то зверя, завязшего в болоте. Эти несколько минут вскрыли суть присутствующих.

С эвакуацией раненого не спешили. Уложив его, мужики подсунули под плечо скатанный кафтан и рванули ворот рубахи. Водитель поначалу дергался, яростно сверкая глазами, но потом внезапно обмяк и затих. Лицо его сделалось землистым.

Разбитую машину бросили на месте. Перекошенная рама, развороченные доски настила и черная жижа в провале под колесом — картина была удручающей. Всякая вещь рано или поздно дает сбой, это закон. Настоящим браком является попытка завуалировать изъян, который приведет ко второй, более серьезной беде. В моем ювелирном ремесле это правило всегда работает: поленился надежно закрепить камень, понадеялся на «авось» — и ищи потом бриллиант в ворсе ковра.

Александр Муравьев палкой очертил контур промоины, тянущийся от верхнего прогона.

— Вода дырочку найдет. В сушь этот изъян не разглядеть, но после оттепели настил подмыло.

— Что предпринять до утра? — коротко спросил Юсупов.

— «Полигон» закрыть. Прорезать временный сток вот в этой точке, чтобы увести поток от опор. А завтра придется перемерять весь поворот.

Сергей, стоявший чуть поодаль явно колебался. Спорить со старшими офицерами в его возрасте — занятие неблагодарное, особенно когда твое предложение звучит как критика.

— Выкладывайте, Сергей Иванович, — подбодрил я его.

Он быстро переглянулся с Толстым и Юсуповым.

— Прямая канава не спасет, вода снова просочится под край. Надежнее отвести сток к низине по дуге. И опору лучше сделать составную: две короткие вместо одной длинной. В случае просадки земли короткую заменить — дело быстрое.

Старший мастер, слушавший его с плохо скрываемым скепсисом, присел у края доски и хмыкнул.

— Верно мыслит барин. Длинную опору просто вывернет.

Бенкендорф, вернувшийся от дороги, стянул забрызганные перчатки.

— Посторонних разогнали, — доложил он.

— К утру вся округа будет знать, — отозвался Юсупов.

— Значит, нужно дать им официальную версию, — вставил Бенкендорф. — Обычная поломка, доска лопнула, кучер получил ушиб, вот испытания и остановлены. Если промолчим, завтра по деревням поползут истории о чертях и прочей дьявольщине.

— Пустить слух через своих людей, — добавил Фигнер. — Подать это как мелкую неприятность, не более.

Тем временем Толстой выговаривал Давыдову, кивая на сбитую веху:

— Видели этот балаган? Один лезет в пекло, второй за ним, третий орет «тяни назад».

— На прогон нужно ставить меньше людей, — согласился Давыдов. — И только тех, кто понимает маневр. Доброе, но глупое сердце под колесом — прямая дорога к нехорошим делам.

Раевский, услышав это, густо покраснел. Заметив его замешательство, Давыдов смягчил тон:

— Это ко всем относится. Героизм здесь ни к чему.

К усадьбе возвращались во тьме. Фонари раскачивались, выхватывая из темноты мокрые спины носильщиков. Один из слуг бережно нес шапку пострадавшего и разрезанный ремень от его сапога. Эта трогательная деталь мне запомнилась, если в суматохе кто-то заботится о такой мелочи, значит все хорошо в Архангельском. Раненного отправили в больничное крыло, которое в свое время выделили для Беверлея и его людей. Там было несколько людей британца.

Едва переступив порог нижней прихожей, все начали суетится.

Сапоги снимали, вешали сушиться тяжелые шинели.

В столовой быстро накрыли. Горячие щи, каша и пироги были нарасхват. Вино стояло в стороне, к нему почти не прикасались. Первые десять минут был слышен только стук ложек — люди грелись.

Постепенно завязался разговор. Толстой с Давыдовым составляли «черный список» тех, кого нельзя подпускать к технике. Бенкендорф и Фигнер вполголоса обсуждали контрразведывательные меры, намечая, где перекрыть тропы и какие байки скормить дворовым. Так и знал, что они найдут общий язык. Александр Муравьев прямо на скатерти, используя каплю воды как ориентир, показывал Юсупову новую схему стока. Хозяин слушал хмуро, внимал.

Кулибин, которому вкратце рассказали о происшествии, ворчал, обсуждая что-то с Сергеем Муравьевым-Апостолом. Судя по тому, что старик слушал юношу внимательно, вопросы того были по существу. Раевский сидел неподвижно, почти не притрагиваясь к еде.

— А ему что скажут? — вдруг спросил он.

Голос его прозвучал негромко, но за столом наступила тишина. Раевский переводил взгляд с Юсупова на меня.

— Мужику объявят, что он исполнил свой долг, — произнес Борис. — Обеспечим лекаря и выплаты на все время болезни. Если же нога подведет и к рулю он не вернется, найдем ему место в мастерских. С руками у него порядок, такие люди всегда в цене.

Раевский выдержал взгляд князя, не думая отводить глаза.

— А как же семья?

Юсупов задумчиво провел пальцем по ободку чашки с остывшим чаем.

— Коли есть семья, и ее не оставим.

Раевский заметно смутился, осознав, что его вопрос придал беседе новый, куда более серьезный оборот. Он не собирался вступать в спор, но озвучил то, что вертелось на языке. В таких молодых людях всегда скрыта и великая польза, и немалая опасность. Они все еще ждут прямого ответа на прямой вопрос, в то время как человек искушенный первым делом прикидывает, кому этот ответ может навредить.

Постепенно за столом снова зазвучала посуда. Наваристые щи обдавали едоков жирным паром. Подавали кашу, пироги и холодную говядину с крепким соленым огурцом. Старшие грели ладони о чашки с чаем.

Юсупов, казалось, слышал всех разом. Наклонившись ко мне, он произнес негромко:

— Меня кое-что беспокоит.

Я посмотрел на князя, вскинув бровь.

— Машины, чертежи, офицеры, муштра… Сегодня — сломанная нога, завтра — случайный выстрел, а послезавтра в Петербург полетит донос о тайном войске князя Юсупова. И ведь доносчик будет почти прав. Я помню, что мы это уже обсуждали, но все же…

Я отпил чай.

— Значит, нельзя давать им повода использовать определенные слова.

— Какие именно?

— Полк, приказ, команда.

Юсупов посмотрел на меня с пристальным интересом.

— Мастерские, — продолжил я. — Испытания механизмов. Охрана имущества и складов. Дорожные и землемерные работы. Поименные списки только для допуска к технике. Стрельба — только для нужд охоты или защиты складов. Никакой показной муштры на виду у слуг.

Борис слушал внимательно.

— Любой чиновник, вошедший сюда, должен увидеть преуспевающее хозяйство. Здесь не должно быть тайных арсеналов или не должно вестись речей о грядущих сражениях при лакеях.

Юсупов усмехнулся.

— А война?

Я помедлил с ответом, за столом кипела жизнь, было довольно шумно.

— Все указывает на нее. Бонапарт не знает меры, а торговые путы душат слишком многих. Но даже если я ошибаюсь, порядок в делах еще никому не вредил.

— А если вы правы?

— Тогда придет день, когда государю потребуются люди, обозы и деньги. И в этот день у вас на руках будут готовые списки специалистов.

Юсупов медленно поставил чашку.

— Списки.

— И люди, твердо знающие свой маневр.

На этом разговор не закончился, он просто перешел в иную плоскость.

— А вы, — вдруг спросил Юсупов, — кем видите себя во всем этом?

Я взглянул на свои ладони. Несмотря на трость и разговоры о большой политике, это были руки ювелира. А ведь раньше я полагал, что мой предел — камни, замки и тонкие пружины.

— Мастером, — ответил я с наглой улыбкой.

От автора: не забывайте нажимать на этот значок ❤ если история Григория Вам по нраву)