Глава 22

Я проводил Кульнева взглядом до самых штабных палаток. Яков Петрович держался с небрежной грацией. Возле дороги перед ним расступались казаки, офицеры тянулись к козырькам. Генерал отзывался с хрипловатым весельем. По одному только гулу голосов становилось ясно как армия его обожает.

От этого всеобщего обожания на душе заскребли кошки. Кульнев погибнет совсем скоро. В самом начале кампании.

В лоб такую проблему не решить. Подойди к рубаке-кавалеристу с советом беречься летящих ядер — он просто расхохочется. Такие, как Кульнев, лезут в самое пекло первыми.

Рядом переминался Денис Давыдов. Улыбка после встречи с Кульневым еще играла на его губах, однако взгляд уже сделался цепким. Идеальный кандидат. Знает генерала по прежним войнам, служил с ним. Да и в нашем Отряде Денис Васильевич давно прижился: еще под Архангельским в усадьбе Юсупова гонял вместе с нами по бездорожью. Ему не нужно разжевывать реальное назначение «Аврор».

— Денис Васильевич, на два слова, — негромко позвал я, увлекая его за собой. И бросил через плечо: — Федор Иванович, одолжу Давыдова на пару минут?

— Забирай, Григорий Пантелеевич, — отмахнулся Толстой.

У края стоянки мужики разгружали последние подводы. В лагере шепот разносится по палаткам, поэтому я сразу перешел на деловой тон.

— Порядки Отряда знаешь, Денис Васильевич, — начал я. — Здесь медом не намазано. Дороги незнакомые, неразбериха с приказами… Федор Иванович у нас начальник, все распоряжения идут через него. Но мне позарез нужен человек, способный держать прямую ниточку с авангардом. Конкретно — с Кульневым.

— С Яковом Петровичем?

— Именно. Ты к нему подкатишь как свой. У любого другого штабные крючкотворы сломают всю задумку. Тебя же выслушают хотя бы.

— И что прикажешь передавать, Григорий Пантлеич?

— Диспозицию. Где наш лекарь, где стоят подводы. Как раздобыть свежих лошадей. Узнаешь, что Кульнев затевает движение — дай знать. Появится у них там тяжелый раненый, врачебный ящик должен умчаться тотчас.

— Полагаешь, его скоро пустят в дело?

— Он сам его себе найдет.

— Будто нянькой хочешь приставить меня к нему…

— Боже упаси. Яков Петрович от надзора взбеленится. Физически ты остаешься при Толстом, но держишь руку на пульсе авангарда. Увидел шанс придвинуть лекаря поближе к позициям — шепни мне. Потребуется — напомни самому генералу про наши быстрые экипажи.

— Рассмеется ведь.

— И пусть. Лишь бы вспомнил, когда прижмет.

Давыдов усмехнулся.

— Кто видел «Авроры» в деле, тот не забудет.

— Вот и славно. Армейские и так пялятся на нашу технику, как на ярмарочное чудо. Полезут кататься ради форсу, а нам потом машины клепать да спирт списывать.

Я задумчиво потер пальцем подбородок. Сколько ему можно выложить? Недоскажешь — решит, что с ума сошел. Переборщишь с откровениями — засыплет вопросами, на которые нет ответов. Правдой я и сам владел весьма условно.

— Кульнев — душа армии, Денис Васильевич, — тихо произнес я. — Солдаты за ним в огонь пойдут. Окажись он в опасности, рядом должен находиться толковый офицер, чтобы донесение летело галопом.

— Ты за него боишься.

— За всех боюсь. Грянет война — счет смертям пойдет на тысячи. Всех не заслонишь. Но за этого человека я буду цепляться зубами.

— Отчего ж твой выбор пал на меня?

— Да потому что генерала знаешь.

Давыдов пнул носком сапога засохший ком грязи.

— Удержать Якова Петровича от безрассудства не под силу даже Государю императору.

— А я и не прошу держать, прошу смотреть и слушать.

— Сделаю.

Лишних вопросов Денис Васильевич задавать не стал. Буднично махнул головой, восприняв мои слова как армейскую задачу. Есть ценный командир, риск и наш Отряд на подхвате.

— Понял, Григорий Пантелеич. С Кульневым переговорю при первом же удобном случае.

— И еще, я заранее назначу лошадей с лекарем. В суматохе метаться будет поздно.

Вернувшись к стоянке, мы застали Толстого за раздачей указаний.

— Ну что, сладились? — спросил он, заметив нас.

— Сладились, Федор Иванович, — отрапортовал Давыдов. — Беру на себя связь с передовыми, конкретно — с Яковом Петровичем.

— Добро, — буркнул Толстой.

Оставшись рядом с Толстым, я перевел взгляд на штабную линию. В окружении офицеров, снова мелькнула фигура Кульнева. Кажется что-то получилось изменить, по крайней мере, теперь рядом с генералом окажется человек, способный его спасти. Этого, конечно, мало, но для начала работы — в самый раз.

Расставшись с Давыдовым, я доковылял до своего стола, но садиться сразу не стал. За откинутым пологом палатки кипела вечерняя суета.

Опустившись наконец на складной стул, я вывел на чистом листе: «Кульнев». И со вздохом оперся на рукоять-саламандру. Опять этот дурацкий замкнутый круг.

Вместо исторической справки в голове зияла черная дыра. В памяти впечатался сам факт гибели генерала, но совершенно стерлась дорога, которая его к ней привела.

Знай я точный день, можно было бы сыграть грубо. Заманить Якова Петровича на осмотр «Аврор», устроить показательный заезд по бездорожью с носилками. Генерал наверняка бы клюнул — начал бы выспрашивать про рессоры, котлы, тягу. Глядишь, и выгадали бы спасительный час-другой. Да можно было бы кучу всего придумать, особенно с «Аврорами».

Казачки окрестили одну машину «Пьяной телегой», а другую «Безногой». Офицеры, проходя мимо, притормаживали, пялились, правда напрашиваться на покатушки перед большой кровью дураков не находилось. Представь я сейчас Кульнева, с хохотом трясущегося в «Авроре» ради моего внутреннего спокойствия… бред. В нужный день это спасение, в любой другой — пустая забава.

Скомкав лист с фамилией, я раздраженно отшвырнул его в сторону и развернул рабочую карту. Хватит. Тысячу раз гонял одни и те же мысли. Война начнется не ради спасения одного храброго усача.

Барклай торчит на севере, прикрывая виленское направление. Багратион со Второй армией опасно провисает южнее. Тормасов вообще где-то в медвежьем углу. Русские силы размазаны по гигантскому пространству, а корсиканец всегда умел бить точно в стыки.

Цифры в голове плясали. Великая армия — это полумиллионная орда, пусть даже часть останется в тылах и гарнизонах. У Барклая от силы тысяч сто двадцать, у Багратиона едва ли полтинник. Сила у нас есть, просто она размазана по карте тонким слоем. Бонапарт же собрал все в один кулак.

Взгляд скользнул от Немана вниз, отчеркивая примерный маршрут Даву. Железный маршал. Лучший, мать его, корпус во всей Европе. Если кто и способен отсечь Багратиона, не растеряв по дороге дисциплину, так это он.

Рядом попрет Мюрат — картинный позер на портретах и абсолютный маньяк кавалерийских атак в реальности. Ней пойдет вдоль главных трактов. На севере Удино сцепится с Витгенштейном. А еще Макдональд, пруссаки, Жером, австрияки, поляки, баварцы… Французского в этой армаде — одно название. Эта пестрая толпа наемников и вассалов держится на железной воле императора.

Нужно быть реалистом. Разбить Наполеона в чистом поле я не способен. «Авроры» не раскатают кавалерийский корпус, а десяток-другой бойцов с пневматикой не остановит пехотную дивизию в лобовой атаке. Я не наколдую Барклаю лишние полки, а Александру — стратегическое мышление.

Бессмысленно бодаться с огромной машиной. Эффективнее ломать ее шестеренки.

Добраться до самих маршалов сложно. А вот их свита… Вокруг Нея или Мюрата постоянно крутятся начальники штабов, адъютанты, курьеры с депешами, проводники. Те, кто знает, куда корпус повернет завтра на рассвете. Тихо снять офицера связи или перехватить пакет полезнее, чем положить в поле батальон пехоты. Пустить ложный слух через трактирщика, задержать проводника.

Вспомнился бледный Коленкур и те шарики с краской. Тогда француз на своей шкуре осознал, что русские мастера умеют доставать цель. Но то была просто изящная демонстрация. Когда Великая армия перешагнет Неман, штучная ювелирная работа превратится в грязное кровавое ремесло.

Придвинув новый лист, я жирно вывел: «Французский штаб». Ниже перечислил: Даву, Мюрат, Ней. И добавил главное — Бертье. Мозг всей наполеоновской логистики. До него, конечно, руки не дотянутся, но принцип ясен. Вся эта махина едет на приказах. Значит, нужно рвать линии связи.

Ниже я приписал: «Курьеры. Адъютанты. Переправы. Фураж». Французов будет выкашивать не только русская пуля. Русские дороги, осенняя распутица и пустые амбары сожрут их кавалерию. Я смутно припоминал какой-то катастрофический ливень в самом начале вторжения, погубивший тысячи обозных лошадей.

Проблема Кульнева органично вросла в эту новую схему. Яков Петрович — один из важнейших узлов нашей сети. Давыдов обеспечит прямой контакт с авангардом. Фигнер станет нашими глазами и ушами на чужих коммуникациях. Толстой удержит Отряд в кулаке. «Авроры» обеспечат мобильность врачей и курьеров, а бесшумная пневматика скажет свое слово там, где нельзя привлекать внимание. Вроде все разложено по полочкам. Даже одернул себя, хочется быстрее избавиться от тягостного ожидания. Это так мерзко — знать о скорой войне.

Устало потерев виски, я перечитал свои каракули. На полноценный стратегический план это не тянуло — так, горсть гвоздей, из которых еще только предстоит сколотить что-то путное. Но внутренний ступор прошел.

К вечеру строчки на бумаге окончательно поплыли перед глазами. Даву, Мюрат, Ней, курьеры, переправы, проклятый фураж, Кульнев… Вчитавшись в один и тот же абзац в третий раз и не уловив смысла, я с раздражением отшвырнул кулибинскую авторучку. Мозг отказывался переваривать все это.

Выбравшись из душной палатки, я вздохнул воздух полной грудью. Лагерь готовился ко сну, у подвод хрипло лаялись из-за тюков, возле кухни звенели ведрами с кипятком, у коновязи фыркали стреноженные лошади.

У дальних телег обнаружился Толстой. Отпустив казака, граф развернулся ко мне:

— Григорий Пантелеевич, пройдемся-ка к реке.

— Чегой-то?

— С того, что у тебя взгляд, как у ростовщика перед банкротством. Того и гляди начнешь людей по укладкам распихивать. Идем.

— Приказ начальства?

— Дружеская просьба.

У денщика Федор Иванович прихватил походную флягу и пару кружек. Мы миновали караулы — часовой вытянулся, Толстой мимоходом уточнил про смену — и мы спустились по склону.

Внизу, под кустами, темнела узкая речушка. Мы устроились на сухом поваленном стволе. Наверху продолжал шуметь лагерь, ржали лошади на водопое, доносился казачий смех. У воды звуки глохли в песке. Только сейчас, вытянув ноги, я осознал, насколько меня вымотало все это.

Толстой плеснул на дно немного вина.

— Держи. Веселить не станет, зато мозги от цифр отцепит.

Я проворчал что-то нечленораздельное, принимая кружку.

Граф смотрел на текущую воду, не оборачиваясь ко мне.

— Ты весь день пытаешься в одиночку утащить на хребте целую войну. Давыдов, Кульнев, лекари, маршруты французских корпусов… Зачем ты жилы рвешь, Григорий Пантелеевич? О высоких материях и пользе отечеству давай не будем. Это я и так вижу.

Вино оказалось кисловатым. Оно смыло с языка пыль, но не усталость.

— Дома жалко, Федор Иванович.

— Какие?

— Всякие. Твой. Свой. Мастерскую, где пацан-подмастерье получает подзатыльник за кривой рез, а потом упрямо садится за верстак. Лавку, куда мужик приходит за серебряной ложкой на крестины и гордится этим до икоты. Двор, где соседки с утра орут из-за пропавших кур. Грянет война — и всю эту суматошную жизнь пустят под откос.

В моем оставленном времени понятие Родины давно «затаскали», превратив в повод для ядовитых насмешек. На пороге большой крови этой эпохи, все просто. Страна — это привычка узнавать свой двор по скрипу ворот. Француз любит свою Францию, немец — свои порядки. От количества пролитой крови или дурости начальства эта любовь никуда не девается.

Но вслух я выдал сухой остаток:

— Мне до одури не хочется, Федор Иванович, чтобы чужаки вышибали ворота сапогами. Не хочу, чтобы мои станки заставили клепать оружие для их победы. Вот и вся философия.

Граф пригубил из кружки.

— Нормальная философия, человеческая.

Слова прозвучали на удивление буднично, узел в груди слегка ослаб.

— Ну а тебя что держит? — я повернулся к нему. — Только без ссылок на устав и государеву службу.

— Вот видишь, умеешь же припереть к стенке. — Толстой тихо рассмеялся, покрутив кружку в пальцах. — Честь, наверное. Затертое словечко, да лучше не придумали. Ну и Аннушка. Хочу вернуться к ней на своих двоих, и чтоб глаза прятать не пришлось.

Он назвал ее имя будто обозначил свой якорь.

— Ждет?

— Кто ж их, женщин, разберет, — пожал плечами Федор Иванович. — Они по нашему удобству ждать не обязаны. Но план у меня такой: войти, сморозить с порога какую-нибудь гусарскую чушь, дождаться, пока она вспыхнет, а потом все-таки рассмеется. Такая вот стратегия генерального сражения.

— Достойная цель.

— Для кавалериста — слишком домашняя. Полк бы не оценил.

Я позволил себе искреннюю улыбку.

— Фамилия еще, конечно, — добавил Толстой. — С моим родовым древом в обозе не отсидишься. Не то чтобы мы все поголовно святые, всяких хватало. Но уж если носишь имя — носи так, чтобы самому с утра в зеркало смотреть не тошно было. И люди, само собой. Отряд наш.

Он повернулся ко мне:

— Поначалу я думал: что за балаган? Телеги, лекари, мастера, ты со своими чертежами… А сегодня прикинул: если вся эта махина выйдет из-под контроля, мужики начнут гибнуть от нашего бардака, а не от французского штыка. Надо держать вожжи.

— Собственно, поэтому ты здесь и командир.

— И поэтому ты сейчас меня послушаешь. — Голос графа стал жестче. — Прекращай лично лезть в каждую яму. Увидел прореху — сообщи мне. Потребовалось передвинуть лекаря — скажи, я выделю лошадей. Ты не вытянешь это ярмо в одиночку.

Встретившись с ним взглядом, я понял, что пререкаться бессмысленно.

— Ладно, пойдем, — подытожил Толстой, допивая остаток вина.

По дороге к палаткам Толстой перехватил урядника и велел с рассветом проверить спуск к нижнему броду. Прагматик до мозга костей — даже после разговоров о любви и чести. И я шел следом, понимая, что именно такой противовес мне и был нужен. Человек, способный обрубить мои метания, осадить горячие головы и навести порядок.

Далеко за полночь доставили пухлый пакет, запечатанный сургучом. Я как раз сидел над своими дневными записями, лениво поглядывая на заметки. Дежурный гонец сунул бумаги караульному, получил небрежную роспись и растворился в лагерной суете.

Почерк Варвары я узнал сразу, лезвие походного ножа вскрыло конверт. Пододвинув ближе огарок свечи, я вытряхнул на стол содержимое: само письмо, короткую поименную ведомость и отдельную смету.

«Григорий Пантелеевич, доктор Беверлей выехал к вам с частью людей Отряда. С ним следуют офицеры, которых Борис Николаевич Юсупов готовил в Архангельском».

Я на мгновение прикрыл глаза. Беверлей сейчас был нужен больше всех. Обывателю можно часами вдалбливать правила сортировки раненых и стерильности, но окровавленный солдат слушает врача, а не странного ювелира с тростью. Беверлей знал мои жесткие стандарты.

Юсуповские офицеры — отдельный подарок. Борис Николаевич терпеть не мог шагистики. Под Архангельским он прогонял людей через настоящую полевую изнанку, которую армия обычно постигает уже на собственной крови: как делить и собирать обоз, кому всучить запасную лошадь и как заставить до смерти уставшего мужика молча выполнить приказ. Что еще больше радовало так это то, что мы тысячи раз «отыгрывали» движения армий, которые сейчас начнутся со дня на день. Для них все это будет не ново.

Следующий лист заставил меня подобраться.

«Михаил Михайлович Сперанский связался со мной по вашему проекту о снабжении войск при движении от границы вглубь страны. Первую выборку из ваших расчетов я ему уже выслала».

О как. Быстро он. Сперанский копнул в самое гиблое место предстоящей кампании. Само слово «отступление» здесь сочли бы пораженчеством. Но Варвара обошла его изящным оборотом.

Большую армию сжирают пустые склады, проданный интендантами овес, сгнившие мосты и крестьяне, увозящие телеги в лес заслышав канонаду. Если эта связка сработает, армия получит время на маневр. Лишние сутки, за которые успеют проскочить подводы, пушки и тысячи живых людей. И Варвара умудрилась упаковать эту стратегическую бездну в столбики цифр.

Я перевернул страницу. Дальше речь шла о Якунчикове. А это неожиданно.

«Якунчиков отправил к вам особую партию людей. Сам он, питая слабость к седой старине, именует их стрельцами. В реальности это обученные стрелки и крепкие работные люди при оружии. Способны охранять груз и не лезть с дурацкими советами под руку начальству. Я предупредила их старшего, что любую вольницу вы давите в зародыше».

Стрельцы. Надо же было додуматься. Исторический косплей, конечно, но как походное прозвище для военизированной охраны — сойдет. Казаки вон окрестили мои машины «Безногой» и «Пьяной телегой» вообще без всяких приказов сверху. Главное, что Якунчиков избавил меня от необходимости ходить с протянутой рукой и выпрашивать у штабных караульных.

В самом конце Варвара оставила приписку.

«Деньги на овес, сухари и найм подвод переведены через надежные руки. Счет прилагаю. Графу Толстому я отправлю отдельную депешу, дабы он пресекал ваши попытки сложить голову. Вы, Григорий Пантелеевич, должны быть крестным отцом ребенка, что вскоре родится у Воронцовых».

Что? Ай да Воронцов. Я улыбнулся, искренне радуясь за близких мне людей. Варвара в своем репертуаре — забота, упакованная в строки.