Глава 11

Я сразу оказался на особом положении и статус мой в полку был странным. Вроде срочник, которому до дембеля больше полугода, и вместе с тем с прапорщиками и младшими офицерами я общался теперь на «ты», а для тех же сержантов инструкторов был чем-то вроде «деда над сержантами», распоряжения которого выполнялись беспрекословно.

Естественно панибратское отношение с прапорщиками и офицерами я мог себе позволить только в неформальной обстановке. Большинство из них были с боевым опытом, тоже после ранений. Причем двое из них тоже служили в Асадобаде, и общих знакомых и тем для разговора у нас хватало. Эти двое, старший лейтенант Гвоздев, бывший командир группы в третьей роте нашего отряда, и прапорщик Рахимов, оставшийся на сверхсрок после дембеля, взяли надо мной негласное шефство, и иначе как «братишкой» меня не называли.

Поселили меня в казарме, но в отдельном кубрике, где помимо меня жили ещё два молодых, не семейных прапорщика. Паша Рязанцев, и Филип Уткин.

Кубрик наш не отличался особым комфортом, это не было похоже на комнату в отеле, но по сравнению с казармой курсантов — это был «люкс». Мебель: три стандартные солдатские кровати, но застеленные не синими казенными одеялами, а гражданскими пледами. Тумбочки у каждого, общий шкаф для формы и полка для книг. У окна стоял стол и табуретки.

На стенах висели фотографии и карта Афганистана. На столе — электрическая плитка и кипятильник, заварной чайник. На тумбочке Филипа стоял японский двухкасетник, который он привез «из-за речки».

Типичный учебный день инструктора по тактике начинался в шесть утра. Пока полк бежит кросс и занимается зарядкой, я мог спокойно спать. Из-за ранения и статуса меня освободили от физзарядки. Но я всё равно вставал по крику дневального, и переодевшись в спортивную форму самостоятельно уходил в спорт-городок. Тренировки я проводил утром и вечером, перед отбоем, когда было не так жарко. Было тяжело, но я с упорством барана и не смотря на рекомендации врачей только наращивал темп и нагрузку. Прекрасно понимая, что через месяц меня ждет повторная медицинская комиссия.

Завтракали мы обычно в кубрике. Либо чаем с лепешками, принесенными из города, либо отправляли дневального за едой в столовую.

В девять часов я выезжал на полигон или шел в класс тактики, либо на макетный городок. На полигон я добирался на «шишиге» или УАЗике вместе с офицерами.

Я не бегал по горам и сопкам вместе со взводом курсантов, который по расписанию выпадал мне для обучения. Обычно я сидел на скале или на вышке и давал команды по рации или через мегафон.

— Группа, засада на караван в ущелье! Подгруппа обеспечения — занять гребень!. — Давал я команду, и сам внимательно смотрит, как курсанты ползут.

— Стоп! — Командовал я если видел ошибку — Куда по тропе? Подорваться захотели? Нельзя идти там, где удобно, надо идти там, где безопасно. Назад, еще раз!

Моей задачей было довести действия курсантов до автоматизма, используя кунарские хитрости. Например, как ставить мины-ловушки на тропах отхода, или штурмовать укрепленную точку противника под огнем пулеметов, продвигаясь вверх и прикрывая друг друга.

Причем орать на бойцов мне не приходилось. Меня они слушали чуть-ли, не открыв рот, и выполняли всё безропотно. Пусть даже и гонял я их на сопку по жаре раз за разом с полным БК, оружием и снаряжение, если меня что-то не устраивало. Только раз кто-то из сержантов заикнулся, что я требую от бойцов слишком многого, но я быстро с этим разобрался

— Многого требую? — Спросил я тогда, усмехнувшись — Хорошо. Сейчас вам будет реальный случай из опыта 334 отряда, в котором я лично участвовал, а потом скажите, много я от вас прошу, или нет. Значит слушаем вводную. Вот вы шестеро. — Я ткнул пальцем в сержанта и его отделение — Подняться на высоту, а потом с неё отступить на соседний гребень. Второе отделение выступает в качестве убитых и раненых. Ты сержант должен эвакуировать тела и раненых под огнем противника, и на всё про всё у тебя десять минут. Понесёте их на плечах, по-другому не успеете. БК, воду, и тем более оружие бросать нельзя.

— Это же ещё восемьдесят килограмм сверху… — простонал один из курсантов, осуждающе смотря на сержанта, который так не вовремя открыл рот — Мы же сдохнем…

— Мы не сдохли, и вы не сдохните — Остался не приклонен я — Выполнять!

Пока провинившийся сержант и его ни в чем не повинное отделение повторяли «подвиг» нашей группы в Карере, остальные курсанты, получившие не запланированный отдых, смотрели на них с сочувствием и страхом. Сгибаясь под запредельной нагрузкой, бойцы шли по сыпухе и только чудом не срывались вниз.

— Вы и правда товарищ старший сержант — вот так вот раненых несли? — Осмелился спросить меня самый смелый.

— Не раненых, а мертвых — Передернуло меня от воспоминания — Их нести тяжелее, они окоченевшие все были, плюс кровь, плюс запах, да и трое суток мы тогда не спали, вели бой. Но лично я трупы не нес, я с пулеметом прикрывал отход. Так что смотрите парни и запоминайте, мотайте всё на ус. Я тут над вами не издеваюсь от того, что мне это просто нравиться, я вам жизнь спасти хочу. Тем инструкторам, которые меня так мучили в учебке, когда я был курсантом, сейчас я в ноги готов кланяться.

После этого вопросов ни у кого не осталось, а прикажи я сейчас бойцам раздеться до гола и сплясать на вершине сопки танец якутских шаманов, они бы выполнили, не сомневаясь.

В самую жару занятия затихали. В это время в кубрике или в тени каптерки я мог дремать или обсуждать с прапорщиками новости: кто из знакомых в отряде «заменился», кто погиб, кто ранен, какие новые вводные пришли из Кабула.

С трех часов дня до шести вечера снова были занятия. В основном разбор полетов утренних занятий на полигоне. Обычно я собирал сержантов и отдельно «вправлять им мозги» на макете местности. Рассказывал про «зеленку», про то, как пахнет чужой дым в горах, как организовать наблюдение на дневке, как спать зимой в горах имея с собой только плащ-палатки и многое другое, что видел и делал сам.

Ещё я как то так получилось, сам того не желая стал экспертом по пулеметам. Наверное, потому что сам таскался по горам с ПКМ, и потому что почти во время каждого боевого столкновения мы с пулемётами духов тесно «общались». Меня приходили послушать даже офицеры уже воевавшие в Афгане. Я объяснял просто, без формул из учебников, на «пальцах» и примерах, которые въедались в память на всю жизнь.

— Всё просто, если знать нюансы — Читал я лекцию на полигоне — Первое правило «Вспышка — Звук».

Я заставлял курсантов смотреть на дальнюю сопку, где прапорщик или другой инструктор стрелял из ПКМ холостыми.

— Видите дымок или вспышку? Считайте: и раз, и два, и три… Как услышали грохот — стоп. Один счет — это примерно триста метров. Насчитал до трех — значит, дух от тебя в километре. Если услышал звук одновременно со вспышкой — значит, ты уже покойник, он бьет в упор. Если слышишь свист или визг — пуля прошла мимо, это не твоя. Если слышишь резкий щелчок, как будто хлыстом над ухом ударили — значит, пуля прошла совсем рядом, в сантиметрах. Пуля летит быстрее звука. Сначала она тебя убивает, а потом ты слышишь звук выстрела. Поэтому, если услышал и жив — радуйся, в этот раз не попали.

Я рассказывал про звуки в горах. Я замечал то, что не видели курсанты, когда мы имитировали попадание группы в засаду. Потому что в горах звук отражается от скал, и курсанты часто начинали палить не туда.

— В горах уши твой враг. — Объяснял я им на разборах — Звук может прийти со спины, хотя стреляют в лоб. Никогда не открывай огонь по первому звуку. Жди второго хлопка или ищи глазами пыль от стрельбы пулемета. Пулемет при стрельбе всегда поднимает облачко пыли, если дух не догадался полить землю водой или подложить кошму. В Асадабаде мы делали так: если не понимаешь, откуда бьет — замри на секунду. Не дергайся, не надо прыгать в сторону сразу и занимать позиции. Не угадаешь, и можешь получить за спиной стрелка. Лучше просто пригнись. Дух увидит движение и добавит. А ты в это время смотри на верхушки камней — пули будут выбивать крошку. Куда летит крошка — оттуда и прилетело. Математика простая: угол падения равен углу отражения, но вам, бойцы, достаточно понять, с какой стороны сопки вас «пасут».

Для меня это были уже прописные истины, а для остальных — откровение. Я даже уже по звуку очереди мог определить, что за «машинка» стреляет. Советский ПКМ, или китайский Туре. Да и вообще — кто стреляет, дух или пулеметчик из соседней группы.

— У ПКМ очередь звучит как тяжелое, ровное «тра-та-та-та». Вы все его слышали. Звук уверенный, размеренный, каждый выстрел четко отделен. Китайский же Тип 67 скорострельнее. Очередь звучит более «зло», слитно, почти как треск рвущейся плотной ткани или бензопилы. Она более «захлебывающаяся». У ПКМ очень характерный, «сухой» и лязгающий звук работы затворной рамы. Из-за качественной советской стали звук выстрела гулкий, объемный. Китайские пулеметы имеют более тонкий металл ствольной коробки или другие допуски. Звук выстрела более «звонкий», «жестяной», с выраженным металлическим дребезжанием. Если ПКМ «бухает», то китаец «дзынькает» на высоких частотах. Из ПКМ наши обычно бьют короткими, расчетливыми очередями по два-три патрона, берегут БК. «Духи» из китайских пулеметов часто поливают длинными очередями, не жалея патронов, особенно в начале боя, для психологического давления. Высокий темп китайца в сочетании с длинной очередью создавал характерный «вой».

Командование мои знания оценило, и вскоре я уже проводил отдельные занятия с пулеметчиками. Я не был всё знающим теоретиком, зато я был практиком. На занятиях мы не читали пособия, мы не выпускали пулемёты из рук.

Я рассказывал и показывал на примере, что ПКМ нельзя обильно смазывать. Учил, что ленту нельзя класть на землю. Учил как носить ленту, заправленную в специальный чехол или просто обмотанную вокруг короба, чтобы пыль не попадала на патроны. Учил как регулировать газовый регулятор если пулемет подзабился нагаром или пылью в разгаре боя. Объяснял и показывал, что при стрельбе с хребта вниз в ущелье пуля летит выше, чем кажется. Нужно брать прицел «под обрез» цели, иначе все очереди уйдут в молоко над головами «духов». Показывал пулеметчикам как подогнать и доработать плечевой ремень пулемёта. Родной ремень ПКМ узкий и режет плечо. Поэтому лучше раздобыть широкий брезентовый ремень от РПГ или сделать самодельный с подкладкой. Учил, как переделать китайский «лифчик» под пулеметчика. Учил «холодной» пристрелке. Показывал, как скинуть раскаленный ствол за секунды,

— Дал очередь — меняй позицию. — Втолковывал я парням — Пулеметчик на себя весь огонь собирает. Он главная цель для РПГ и снайпера. Не лежи, не ленись, работай. Пулеметчик живет долго, только если постоянно перемещается. Обязательно выбери две-три запасные точки еще до начала боя.

Даже такой простой вещи, как использование сошек пулемёта на камнях, и то требовалось учить и показывать.

— На голом камне сошки ПКМ скользят, пулемет «прыгает», и кучность падает. Решение простое. Подкладываешь под сошки вещмешок или упираешь их в трещину камня. Можно на ножки сошек наматывать тряпки или куски резины для лучшего сцепления.

В общем я не скучал, работы было много. Только в девяти вечера у меня появлялось свободное время.

Полк к этому времени уже затихал. Да, ночью наверняка у кого-то будет подъем по тревоге, стрельбы, марш-броски, но этот час до отбоя обычно было тихо. Курсанты после ужина занимались кто чем. Кто чистил оружие. Кто стирал портянки. Кто писал письма домой.

Я обычно уходил в наш кубрик, ставил чайник, снимал сапоги и минут десять просто сидел молча. Иногда грудь после занятий и моей физкультуры тянуло так, что хотелось лечь и не вставать. Особенно если днём приходилось много ходить по сопкам. Но я никому этого не показывал.

Паша Рязанцев как-то посмотрел, как я, не раздеваясь, сижу на кровати и дышу через зубы.

— Серый, ты бы полегче. Тебя же сюда не умирать прислали.

— А зачем?

— Не знаю. Видимо, чтобы ты нам курсантов пугал.

Филип, не отрываясь от магнитофона, усмехнулся:

— Нормально пугает. У нас сегодня два салаги спорили, сколько он духов лично положил.

— И сколько насчитали?

— Один говорил десять. Второй — что двадцать, просто не всех записали.

— Дебилы. — Покачал я головой.

— Курсанты, — поправил Филип. — Это почти одно и то же. Кстати. Ты то сам считал, Серый? Если честно?

— Да кто их считает? — Я только поморщился. — Если глаза в глаза, то, наверное, штук пять, а скольких из пулемёта… Десятка три — четыре наберётся, наверное.

Слухи вокруг меня плодились сами собой. Я почти ничего не рассказывал, но это только ухудшало ситуацию. Для курсантов я уже был кем-то вроде живой байки из Афгана. Причём не газетной, а настоящей. Они меня боялись, хотя и уважали.

Командование, наоборот, было мной довольно. Очень довольно. Это чувствовалось сразу. Начальник учебной части уже через неделю сказал прямо:

— Нам бы ещё пяток таких инструкторов — и я бы спокойно людей в Афган отправлял.

Командиры рот тоже быстро поняли, что курсанты после моих занятий начинают думать по-другому. Не по учебнику. Осторожнее. Жёстче. Реальнее. Я заставлял их не просто бегать по сопкам, а понимать, зачем они туда лезут.

Один раз я случайно услышал разговор в курилке возле учебного корпуса. Меня не заметили. За углом стояли несколько курсантов и двое сержантов.

— Да я тебе говорю, это тот самый Серёгин из Асадобада, — возбуждённо шептал один из курсантов. — Про него статья была после награждения. Нам на политзанятии её читали.

— Да, это он — Послышался другой голос — Наш ротный говорил, что его сам штаб округа сюда прикомандировал. Не через пересылку. Напрямую.

— А чего его обратно в Афган не отправят?

— Ранение тяжёлое.

Помолчали. Потом кто-то тихо сказал:

— Всё равно… Прикинь. Мы тут по учебке ползаем, а он реально там воевал.

— Да он почти легенда уже.

После этих слов я тихо отошёл от курилки. Слушать дальше не хотелось. Легендой я себя точно не чувствовал. В тот вечер я долго сидел за столом в кубрике и смотрел на чистый лист бумаги. Потом всё-таки достал ручку.

Писать Морозову было странно. Он был моим командиром, но всего лишь старшим лейтенантом. И пусть он сам предлагал мне свою помощь, только вот как он мог мне сейчас помочь? А ещё нужно было объяснять словами то, что самому объяснить было трудно. Я долго не мог начать, но потом выругался и написал, как есть, своими словами.

«Товарищ старший лейтенант, я жив. После госпиталя меня в отряд не пустили. ВВК ограничила по лёгкому. Сейчас нахожусь в Чирчике, временно прикомандирован к учебному полку. Работаю инструктором по тактике…»

Дальше пошло легче. Я написал про госпиталь. Про повторную комиссию через месяц. Про занятия с курсантами. Про то, как тренирую дыхание и пытаюсь привести себя в порядок. А потом написал главное:

«Если есть возможность, помогите вернуться в отряд. Понимаю, что не всё от вас зависит, но хотя бы узнать, есть ли шанс. В учебке оставаться не хочу».

На этих словах рука остановилась. Потом всё-таки дописал:

«Место моё в группе».

Звучало, наверное, слишком упрямо. Но по-другому я не мог. В конце приписал:

«Шаповалову передайте, чтобы пулемёт не угробил».

Запечатал письмо, написал номер полевой почты и долго крутил конверт в руках. Особо на помощь я не надеялся, против решений ВВК и округа один старший лейтенант мало что сделает. Но не написать я тоже не мог.

Утром отдал письмо в строевую часть вместе с остальной почтой. Капитан, принимавший конверты, глянул на адрес и усмехнулся:

— В Асадобад?

— Так точно.

— Ну, может, дойдёт.

Он бросил письмо в мешок полевой почты. А я пошёл на полигон. Там уже стоял взвод курсантов с автоматами, РД и такими лицами, будто их прямо сейчас поведут на расстрел. Они уже знали, как у меня проходят занятия.

Я оглядел склон, поправил ремень автомата и спокойно сказал:

— Сегодня учимся отходить из-под огня. Сразу предупреждаю — легко не будет.