Глава 9

Утром госпиталь гудел словно растревоженный улей. Обычно в это время по коридорам ещё сонно шаркали тапками раненые, санитарки лениво катили бачки с кашей, а дежурная медсестра орала на кого-нибудь за курение в туалете. Сегодня же всё стояло на ушах с самого подъёма.

Полы опять вымыли до блеска. В коридоре пахло хлоркой так, что глаза щипало. Медсёстры бегали как перед приездом маршала. Даже санитар дядя Коля, который обычно ходил в расстёгнутом халате, с запахом перегара и с вечной щетиной, сегодня был выбрит, трезвый и злой.

Ещё вчера нам принесли кителя, и мы втроем, те кто попал в список награжденных, весь вечер до самого отбоя провели с иголкой и ниткой в руках.

Славка паниковал:

— Серый, глянь, у меня воротник криво пришит? Или нормально?

— Нормально.

— Да ни хрена не нормально. Тут косит.

— Да кто тебе на воротник смотреть будет?

— Все и будут!

Витя заржал с соседней койки:

— Конечно. Генерал зайдёт и первым делом скажет: «А ну покажите мне воротник рядового Кузнецова!»

Сам он при этом тоже заметно нервничал. С утра опять минут двадцать возился перед маленьким зеркалом, осторожно брея обожжённую сторону лица.

Я на всю эту возню смотрел спокойно. Парадный китель мне тоже принесли. Чужой. Судя по всему, со склада госпиталя. Размер вроде подходил, но сидел он всё равно как-то не так. Да и выглядел странно. Новенький, почти не ношенный.

Я повесил его на спинку кровати и долго не трогал. Потом всё-таки начал подшиваться. Вышло так себе. Никогда я этим особо не занимался после учебки. В отряде всем было плевать насколько у тебя ровно белый подворотничок пришит, если ты нормально стреляешь и не тупишь на выходах.

Часов в десять в палату неожиданно влетел какой-то полковник из политотдела армии вместе с заместителем начальника госпиталя и ещё двумя офицерами. Сразу было видно — штабные. Полковник остановился посреди палаты и обвел нас надменным взглядом.

— Так, где Серёгин?

Я поднял голову. Полковник сразу направился ко мне.

— Встаньте.

Я нехотя поднялся с койки. Он осмотрел меня с ног до головы так, будто лошадь перед покупкой.

— Почему небрит?

— Брился утром.

— Это вы называете побрился?

Замначальника госпиталя тоже поморщился:

— Товарищ сержант, сегодня официальное мероприятие.

Подполковник заметил висящий на душке кровати китель и двумя пальцами, будто брезгуя дёрнул его за рукав.

— Что это вообще такое?

Я не понял:

— Китель.

— Я вижу, что китель. Почему мятый? Почему подворотничок криво пришит? Почему погоны не выровнены?

Меня аж передёрнуло. Полтора месяца всем было плевать живой я или нет, а тут внезапно выяснилось, что у меня подворотничок кривой. Подполковник тем временем продолжал:

— Вы хоть понимаете, что вас будут фотографировать? Здесь будут представители округа, журналисты…

— Да понял уже. — Не выдержал я.

В палате сразу стало тихо. Заместитель начальника госпиталя бросил на меня тяжёлый взгляд. Подполковник тоже нахмурился, но потом только процедил:

— Приведите себя в порядок. И форму тоже. Пять минут даю!

Они ещё раз оглядели палату и ушли дальше по коридору. Дверь закрылась.

Несколько секунд стояла тишина. Потом Витя тихо присвистнул:

— Охренеть. И чё он до тебя дое…ся?Приперся и сразу с порога — Серёгин…

Меня уже трясло от злости. Я молча сорвал с душки китель. Снял погоны.

Швырнул всё это в тумбочку так, что дверца хлопнула.

— Серый, ты чего? — Осторожно спросил Славка.

— Да пошли они нахрен.

Я вытащил из тумбочки свою старую афганку. Ту самую. Выцветшую. С вытертыми локтями. С чуть потемневшими пятнами старой крови на внутренней стороне рукава, которые так до конца и не отстирались. Заштопанную в тех местах, где я порвал её о камни, и на рукаве, куда вошел осколок. Натянул на плечи. Не устраивает вас мой китель падлы, значить буду в полевой форме. Всё равно тут всё не по уставу, где это видано, чтобы парадный китель поверх пижамы надевали? Клоунов из нас хотят сделать? Так я тоже посмеяться могу. Чего они мне сделают? Обратно в Афган отправят? Ради бога. Я сам туда хочу.

В палате вдруг стало совсем тихо. Потому что только сейчас парни разглядели нашивки и медаль. Три красных нашивки за ранения. Медаль «За Отвагу».

Славка даже рот приоткрыл.

— Ни хрена себе… Три ранения… Как так-то? Когда успел?

— Пуля в бронежилет, контузия грудной клетки на первом боевом — Я тронул рукой первую нашивку — Потом осколок в шею, потом тоже осколок, но уже в руку. Ну и четвертый раз вот сейчас зацепило.

Витя перестал улыбаться.

— Так ты чего… уже награждённый?

Я пожал плечами.

— Да давно ещё.

— И молчал?

— А что рассказывать?

Танкист внимательно посмотрел на меня. Потом медленно кивнул:

— Понятно… И всё же зря ты это затеял Серый.

Я ничего не ответил. В коридоре послышался шум. Голоса. Шаги. Кто-то громко сказал:

— Здесь.

Дверь палаты открылась. Внутрь сначала вошёл начальник госпиталя, потом какой-то генерал-майор с орденскими планками во всю грудь. За ним ещё несколько офицеров, фотограф и мужик с блокнотом. В палате сразу стало тесно. Генерал привычно улыбался той самой официальной улыбкой начальства.

— Ну что, товарищи воины, как здоровье?

Витя тут же бодро гаркнул:

— Поправляемся, товарищ генерал!

Тот кивнул и тут его взгляд остановился на мне. Глаза задержались на афганке. На нашивках. На медали. И почему-то улыбка у генерала стала уже не такой показной.

— Старший сержант Серёгин?

— Так точно.

— Почему не в парадной форме как все?

— Подворотничок там криво пришит товарищ генерал — Усмехнулся я — Товарищу полковнику из политотдела не понравилось. Вот я быстро и нашёл замену. Полевая форма Советской армии.

Генерал вдруг поднял руку, останавливая замполита, который открыл было рот, чтобы что-то резкое ответить мне, и неожиданно сказал спокойно:

— Ладно. Пусть так. Так даже лучше.

Фотограф сразу начал щёлкать камерой. А генерал раскрыл красную папку.

— За мужество и отвагу, проявленные при выполнении воинского долга на территории Демократической Республики Афганистан…

Палата затихла окончательно. Генерал читал по бумаге ровным голосом:

— Указом Президиума Верховного Совета СССР старший сержант Серёгин Сергей… награждается орденом Красной Звезды.

Красная Звезда. Ну ладно. Значит, Витя угадал. За тяжёлое ранение всё-таки дали орден, а не медаль. Генерал взял у адъютанта коробочку, раскрыл её и шагнул ко мне. Фотограф щёлкнул камерой. Вспышка ударила по глазам.

Орден прикололи прямо к моей старой афганке, рядом с 'нашивками за ранения. Причем генерал сам проткнул дырку под орден шилом, которое ему быстро подал адъютант. Винт больно царапнула через ткань грудь. Я машинально напрягся, но промолчал.

— Служу Советскому Союзу, — сказал я.

Получилось глухо. Горло почему-то пересохло. Генерал кивнул. Я уже хотел отступить назад, к койке, но он не убрал папку. Только перевернул следующий лист. В палате кто-то тихо кашлянул. Генерал продолжил:

— За умелые и решительные действия при выполнении специального задания, обеспечившие захват группы вооружённых мятежников и получение важных сведений…

Я поднял глаза. Вот теперь до меня начало доходить. Вторая награда? Это за тот выход. За пленных. За тот день, когда мы брали джиргу, вязали духов в дувале и уходили под грохот боя, пока группы прикрытия держали тропы.

Генерал дочитал:

— … старший сержант Серёгин Сергей награждается орденом Красной Звезды.

В палате стало совсем тихо. Даже начальник госпиталя будто перестал дышать. Адъютант подал вторую коробочку. Генерал сам достал орден. Снова шило проткнуло ткань и винт задел грудь. Фотограф снова щёлкнул. Я стоял как дурак и не знал, куда смотреть. На генерала? На пол? На орден? На соседей по палате?

— Служу Советскому Союзу, — повторил я.

На этот раз голос вышел совсем хриплый. Генерал снова кивнул. И опять не закрыл папку. Третья бумага. Третья коробочка в руках адъютанта. Я услышал, как Витя тихо, почти беззвучно, выдохнул:

— Да ладно…

Генерал посмотрел на меня уже не как на очередного раненого из списка. Взгляд стал внимательным, тяжёлым. Будто он только сейчас по-настоящему понял, кого перед собой видит.

— За мужество, проявленное при отходе разведывательной группы из-под огня противника, за прикрытие товарищей и обеспечение выхода личного состава…

Он сделал короткую паузу. Я почувствовал, как в груди снова заболело. Не от ранения. От другого. Наш командир отряда, наш майор сдержал слово. Это за Кареру, хотя про укрепрайон в указе о награждении даже не упоминалось. Перед глазами сразу встала та высота. Рвущиеся вокруг мины. Камни. Пыль. Тела на волокушах. Мёртвые, которых не хотели бросать. И я с ПКМ, один на камнях, пока парни изо всех сил тянули погибших. Там не было никакого мужества. Там было страшно. Очень страшно. Просто бросить их было нельзя.

Генерал дочитал:

— … старший сержант Серёгин Сергей награждается орденом Красной Звезды.

Третий орден лёг рядом с первыми двумя. Теперь на моей старой, выцветшей афганке блестели сразу три рубиновые звезды. В палате стояла такая тишина, что было слышно, как в коридоре муха летает. Я почему-то не сразу сказал положенные слова. Генерал тоже не торопил.

Я смотрел на эти три ордена и думал только об одном: почему они все пришли сейчас? Почему сразу? Почему здесь, в палате, среди запаха лекарств и хлорки, а не там, на базе, где всё это случилось? Потом всё-таки выдавил:

— Служу Советскому Союзу.

Генерал закрыл папку. Фотограф успел сделать ещё пару снимков. Журналист с блокнотом что-то быстро записывал, поглядывая на мою афганку так, будто уже придумал красивый заголовок. Полковник из политотдела, тот самый, который десять минут назад докапывался до моего подворотничка, теперь стоял у двери с каменным лицом. Вид у него был такой, словно он в штаны нагадил. Генерал повернулся к нему и негромко сказал:

— Вот поэтому, товарищ полковник, иногда лучше сначала читать кого и за что награждают, а потом проверять подворотнички.

В палате кто-то сдавленно хрюкнул. Кажется, Витя. Полковник вытянулся:

— Так точно, товарищ генерал.

Генерал снова посмотрел на меня.

— Да Серёгин, вот так бывает. Три указа и все разными датами, но ордена пришли одновременно. Гонялись за вами пока вы на боевые ходили и по госпиталям лежали. Из Союза в Афганистан, а потом обратно. Сколько вам лет, старший сержант?

— Девятнадцать.

Он чуть заметно поморщился. Не зло. Скорее устало.

— Девятнадцать и уже четыре ранения и четыре боевые награды, а ещё старший сержант и заместитель командира группы… Впрочем, не удивительно, про ваш Асадобадский отряд спецназа уже легенды ходят. Сколько у вас было боевых выходов?

— Я не считал — Ответил я, пожав плечами — Много, несколько десятков.

— Да уж… — Протянул генерал, задумавшись о чем-то о своём.

Больше он ничего не сказал. Только протянул руку. Я пожал её осторожно. Рука у него была сухая, крепкая.

— Выздоравливайте, Серёгин.

— Так точно.

— И не спешите обратно раньше времени. Лёгкие не шутка.

Я промолчал. Генерал, видно, понял и усмехнулся краем губ:

— Хотя всё равно ведь попроситесь назад. Такие как вы долго в тылу сидеть не любят.

Я снова не ответил. Он повернулся к остальным.

Славке вручили медаль «За боевые заслуги». Тот так волновался, что чуть не отдал честь больной рукой, потом смутился, покраснел и гаркнул «Служу Советскому Союзу!» так, что все в палате аж вздрогнули.

Витя получил орден Красной Звезды. Когда генерал прикалывал ему орден, танкист не улыбался, а просто смотрел куда-то мимо всех. Наверное, вспоминал своего механика, который сгорел в танке и уже никогда ничего не получит.

Потом начальство ещё немного постояло в палате. Генерал спросил у врачей про наше лечение. Замначальника госпиталя сразу заговорил бодро, красиво, докладывая про состояние раненых, сроки восстановления и заботу командования.

Я слушал и думал, что всё это звучит как политзанятие. Правильные слова.

Забота. Внимание. Мужество. Интернациональный долг. А за стеной, в соседнем отделении, лежал парень без рук и ног, который орал на всех, кто случайно на него смотрел. Вот он-то точно никогда не выздоровеет, а долг он свой отдал сполна, хотя не понятно, кому и когда он успел так задолжать…

Потом начальство ушло. Сначала генерал. Потом начальник госпиталя. Потом фотограф, журналист, офицеры, адъютанты и политотдельские. Дверь закрылась, и палата наконец снова стала нашей.

Несколько секунд никто не говорил. Потом Витя медленно сел на койку и выдохнул:

— Ну ты, Серый, даёшь… лежит тут такой тихоня, молчит. А оказывается он в спецназе служит, и грудь вся в наградах как у Брежнева.

Славка подошёл ближе и осторожно посмотрел на ордена.

— Три сразу… Я про такое даже никогда не слышал.

Я снял афганку и аккуратно положил её на кровать.

— Серый, это же… это же теперь про тебя в газете напишут.

— Вот этого ещё не хватало. — Не разделил я Славиного восторга.

Витя хмыкнул:

— Поздно. Мужик с блокнотом весь пол тут слюнями закапал. У него аж ручка дымиться начала, когда он твои подвиги записывал. Завтра выйдет статья как «бесстрашный разведчик Сергей Серёгин, грудью закрыл Родину от мирового империализма».

— Иди ты нахрен Витя.

Напряжение отпустило, и парни в палате наконец заржали. Даже Гена у окна улыбнулся. Тихо, почти незаметно.

— А красивая будет фотка — Слава никак не мог угомониться. — Три ордена.

Медаль. Нашивки. Грудь перевязана. Ещё бы в парадке, так вообще песня.

— Теперь понятно, почему этот политический к тебе прицепился. — Поддержал его Витя — Они же знали, что тебе три ордена вручать будут. Хотели картинку сделать красивую. Парадный китель, причёска, взгляд в светлое будущее.

Славка кивнул:

— А ты им всю картинку испортил.

— Не испортил, — вдруг сказал Гена.

Мы все посмотрели на него. Он редко сам вступал в разговор. Гена спокойно добавил:

— Наоборот. Правильно генерал сказал. Так даже лучше. А то что форма не новая в газете видно не будет, там всё равно снимки черно-белые. Да и заретушируют как надо, если что не так. Ничего сложного. У меня отец в областной газете как раз ретушёром работает.

Я ничего не сказал в ответ. Просто аккуратно провёл пальцем по первому ордену. За пленных. По второму. За прикрытие группы при отходе. По третьему. За ранение. Наверное, снимок и правда будет красивый, но мне не хотелось в газету, а хотелось просто вылечиться, забрать свои вещи и вернуться в Асадобад. К Морозову. К Али. К Шаповалову. К Богдану. К нормальной жизни, где не нужно объяснять, почему ты носишь старую афганку вместо парадного кителя.

После обеда ко мне снова пришёл тот самый журналист.

— Старший сержант Серёгин, можно пару вопросов?

— Нельзя.

Он заморгал.

— Почему?

— Не хочу.

— Но страна должна знать своих героев.

Я посмотрел на него так, что он сразу сбился.

— Не надо про героев.

Журналист замолчал. Потом попробовал мягче:

— Хорошо. Тогда хотя бы несколько фактов. Где служили, при каких обстоятельствах получили награды…

— В Афганистане служил. При разных обстоятельствах получил. В указах о награждении всё написано.

Витя отвернулся к окну и начал беззвучно ржать. Журналист понял, что разговора не будет. Постоял ещё немного, потом ушёл, явно недовольный. Через минуту из коридора послышался голос полковника из политотдела:

— Как это отказался? Вы что, не смогли с ним поговорить? Да не буду я его уговаривать. Вам надо, вы и уговаривайте!

Витя уже не выдержал и захохотал в голос.

— Серый, ты сегодня политотдел добьёшь.

Я лёг на койку, положил афганку с орденами на тумбочку и закрыл глаза. Грудь опять начала ныть. Наверное, перенервничал.