Глава 30
— Стоит.
Голос Бродяги прозвучал набатом в моей голове, мощно отдаваясь в ноги и заставляя колени дрожать.
Я уцепилась за ручку двери, чтоб удержаться и не упасть, закрыла глаза, смаргивая слезы.
Наверно, стоило уйти сейчас, спрятаться, пока никто не поймал меня за подслушиванием, но ноги не шли.
Я стояла, слушала бешено бьющееся в груди сердце и смотрела перед собой, ничего не видя и толком ничего не соображая.
Только одно слово, тяжелое, определяющее… Мужское.
Не слово — решение.
Почему-то именно так оно воспринималось, и нет, я не испытывала радость по поводу того, что кто-то, верней, не кто-то, а ставший очень важным, теперь уже единственно важным, человек был готов сделать все, что угодно, ради меня… Потому что не заслужила. Потому что не понимала, по какой причине. И как скоро это все закончится…
Мысль о том, что все закончится, резанула по глазам дополнительными слезами, я задохнулась в них и торопливо отошла от двери.
Назад, надо быстрее обратно в комнату…
Переварить услышанное, обдумать. Понять, как себя вести, что делать дальше.
Я отступала по коридору, практически наощупь, пока не дошла до той комнаты, где проснулась несколькими минутами ранее.
Скользнула в нее, пытаясь бесшумно прикрыть дверь, упала на кровать, ощущая, как не хватает воздуха в легких.
В голове все еще било хрипловатым голосом Бродяги: “Стоит. Стоит. Стоит…”
И что-то такое острое в груди мешало нормально вздохнуть.
Это признание, сделанное не для моих ушей, не для меня, да и, наверно, не для Каза, если уж начистоту, а для него самого, Бродяги, было дороже любых других слов, обещаний, планов.
И я задыхалась от осознания глубины его эмоций по отношению к мне…
Как-то сразу на десятый план ушло все, связанное с моим будущим, с тем, что планировалось раньше.
Я лежала, думала о том, чего хотела, к чему стремилась, и получалось, что самое мое главное желание было не получить чего-то, не добиться успеха в чем-то, а… Вырваться! Просто отец, со своим авторитетом и привычкой распоряжаться мной, как личным имуществом, давил настолько сильно, что основной целью стало именно спастись от этого давления. Убежать. Без разницы, куда, в какой город, к каким людям.
Почему-то казалось, что кто угодно будет лучше, чем папа…
Если бы не это мое внутреннее ощущение тяги к свободе, вряд ли я решилась бы, овечка безропотная, сначала сбежать в ночи из окна своей комнаты, а затем еще и кинуться просить помощи у первого встречного…
И как же мне повезло, что первым встречным, моим первым встречным, оказался именно Бродяга!
Во всем первым!
Если бы не он…
Я на секунду представила, что сейчас в комнату входит Бродяга и говорит, что все решил, что я свободна и могу ехать… Куда хочу. И поймала такую дикую паническую атаку, что опять пришлось тратить время на попытки раздышаться.
Нет-нет-нет!
Ни за что!
Не будет этого!
Он же меня не бросит? Никогда-никогда? Он же сам сказал, вот только что… Но значит ли это, что он и дальше будет рядом? Что он этого хочет? Планирует?
Я едва поборола в себе дикое желание рвануть сейчас к нему, на улицу, и, прямо на глазах у Каза, обнять своего Бродягу, поймать снова то ощущение спокойствия, безграничного, такого правильного… Нельзя, нельзя этого… Это уж совсем по-детски будет… Смешно… И без того столько от меня проблем… Еще и навязываться… Липучка… Ужас… Но так хочется, так нужно мне это сейчас…
Когда открылась дверь, и на пороге появилась огромная мрачная фигура Бродяги, меня словно вихрем сорвало с кровати.
Я, как кошка, буквально прыгнула ему на шею, уткнулась в яремную впадину, с огромным наслаждением дыша будоражащей смесью ароматов: чуть-чуть кальяна, чуть-чуть спиртного и много-много сладкого, волнующего запаха его кожи. От этого голова пошла кругом, и я сама не заметила, как начала плакать.
Пыталась остановиться, удержаться, потому что хватит уже, хватит… Но не могла.
Бродяга немного растерянно подхватил меня на руки, усадил на бедра, поддерживая под ягодицы здоровенными ладонями, принялся гудеть что-то успокаивающе.
А я слушала звуки его голоса, чувствовала все ускоряющееся биение мощного сердца и умирала от непонятного, неожиданного желания стать ближе. Еще ближе, еще! Слиться с ним, пропитаться им насквозь, чтоб никогда больше не ощущать себя одинокой.
Чтоб даже мысли у меня никогда не возникало, что мой Бродяга может отпустить… Нет! Никогда!
Я уткнулась мокрыми от слез губами в шею, провела раскрытым ртом по дернувшемуся кадыку, выше, выше, словно слепой котенок, тыкаясь лицом в кожу Бродяги, помечая его собой…
И почувствовала, как он дрогнул, как крепче сжались на моих ягодицах сильные ладони, каким твердым, словно каменным он стал подо мной… И понимание, что это на меня он так реагирует, на мою неумелую, глупую ласку, наполнило невероятным ликованием.
Я могу! Я могу его удержать! Я знаю, как!
Воодушевленная, я усилила старания, ощущая, насколько мне это в удовольствие, насколько нравится то, что происходило сейчас, и сам Бродяга, такой растерянный под моим напором, и его сгущавшийся от моих неловких действий аромат возбуждения, и то, как это голову кружит, как с ума сводит…
— Малыш… — Бродяга попытался отстраниться, немного растерянно и очень горячо глядя на меня, — ты чего? Испугалась, что ли?
— Да… — словно в забытьи, шептала я, продолжая покрывать его кожу поцелуями, везде, где удавалось достать, — да… Да… Не уходи… Останься со мной…
— Малыш… — он судорожно вдохнул, попытался увернуться от моих мокрых губ, — я не смогу… Не смогу…
А я, подумав, что он сейчас примется говорить, что не сможет остаться, или, еще чего похуже, что мои самые страшные мысли внезапно сбудуться, обезумев, принялась его гладить, трогать, целовать, все сильнее обхватывая ногами, словно обезьянка баобаб, так, что оторвать от него меня было невозможно, и все это время шептала сквозь слезы что-то бессвязное:
— Нет… Нет-нет-нет…
— Не смогу… — трудно повторил он, — не смогу… Остановиться…
— И не надо! — я едва осознала его слова, такое облегчение затопило! И тут же удвоила усилия, еще сильнее цепляясь, еще больше целуя, добиваясь уже ответной дрожи его крупного тела, — не останавливайся! Не останавливайся…
— Но тебе нельзя еще… — с мукой в голосе попытался возразить он, — больно будет…
— Нет… Нет-нет-нет… — убеждала я его, — не будет… Пожалуйста… Мне надо… Мне так надо…
Бродяга стоял, обратившись в камень, и явно боролся с собой.
А я словно цель себе поставила: переубедить его, покорить этот гранитный утес! И делала для этого все, что могла, все, что подсказывал проснувшийся женский инстинкт.
И, когда ощутила ответ на свои усилия, зарождающееся в глубине его груди низкое, такое волнующее рычание, только сильнее прильнула, только жарче заскользила губами по покрывшейся испариной коже…
И с внутренним ликованием встретила лицом к лицу смерч, через мгновение поглотивший меня…