Глава 34 Дан

Дуется. Мелкая зараза лежала и дулась на меня. Детка, если бы ты только знала, каких нечеловеческих усилий мне стоило сдержаться и не засадить тебе по самое не балуйся. Но… Сначала нужно было всё решить. В какой момент это стало для меня важным, хрен поймёшь. Просто стало, и всё. Да и изначально вся эта хрень была полным отстоем. Если бы не Якут… А ему-то что? Уже вчера отчалил в Судан, пожелав мне семь футов под килем и мозоль на хвосте. А я сейчас лежал и курил, уставившись в потолок, понимая, что уснуть с бомбящим по мозгам стояком хрен получится, и в идеале бы просто передёрнуть в ванной или в толчке по-быстрому, чтобы потом не мучиться от боли, которая откатом придёт после холостого стояка.

Но я тупо даже вставать не хотел. По хрен, не мальчик, потерплю. Повернув голову, ухмыльнулся. Ну как так-то? Даже её голая спина транслировала грёбаное раздражение. Скажите пожалуйста, не трахнули её. Пиздец! Это кому сказать. Святая невинность за жёсткое порево, да ещё и обижается, что её не отодрали. Завтра всё решу, и тогда уже точно порву на британский флаг. А сейчас нужно было решить, как развлекать эту куклу. Оно, конечно, понятно как, но хотелось со всей этой расфуфыренной мишурой. Как там это называют? Конфетно-букетный перед трахательным? Вот и хотелось дать ей этот конфетный, мать его, букетный! Нужно только решить, куда ломануться.

Идея была, но успею ли всё сделать?

Потушив в пепельнице окурок, подтянул пальцами телефон и нажал на поиск. Гром говорил, что где-то в Яхроме. Ммм, так, вот оно. Быстро набрав номер, закрыл глаза, сжимая переносицу, ожидая ответа, пока не услышал в трубке сонный матерный бубнёж:

- Какого х.. надо?

- Гром, как сам?

- Соболь? - хохотнул он. - И как? Добрался до сладенького?

Да ладно? Нет, оно понятно, что мужики языком чесать похлеще бабья умеют. А уж о бабах. Так это вообще святое, но чтобы так? Выждав минуту, давая понять, что я — скала и ибо не хер, шумно выдохнул, скосив глаза на спящую змеищу.

- Успокоился? - приглушённо рявкнул я.

- Считай, что да. Так какого тебе надо?

- Завтра хочу со своей подкатить. Как насчет прогулки?

- Вон оно что, Михалыч. - заржал Гром. - Уже со своей? Так чего, я в пролёте?

- Гром, ты не смотри, что я далеко, мне ничего не стоит жопу на мотик кинуть и к тебе системой «Тополь» нарисоваться со всеми вытекающими… Ты же помнишь: мы люди вежливые, перед тем как выломать дверь, очень вежливо сделаем предупредительный выстрел из всех орудий. А при данных обстоятельствах предупредительный выстрел я сделать не успею, так как ты, считай, меня с бабы снял, значит, буду очень, очень злой. Ведь все знают, что я жутко не люблю, когда мне кайф обламывают. Вот и подумай: а оно тебе надо? Так что насчет завтра?

- Ммм, с куклой, значит... - потянул он. - На чём выёживаться будешь? У тебя же доки все с собой?

- Естественно, ты же помнишь: чем больше бумаги...

- Тем чище задница. - закончил он незыблемый постулат нашего полкана.

- Именно, так что все корки со мной. Но начнём, пожалуй, с романтики.

Ой, бля... На кой хер я это сказал? Сейчас начнётся...

- С чего? - очумевше повторил Гром. - Сладкий мой, ну-ка ещё раз повтори это слово, чтоб я кончил и пёрнул бабочками. Романтики? Да ну на! Ты слов таких сроду не знал, а тут... эка тебя торкнуло. Чего, хороша тёлочка?

Повернув голову, мазнул взглядом по тонкой линии позвоночника, а эта зараза, как почувствовала, тихонько вздохнула и перевернулась на спину, закидывая руку за голову. И задышала… Рвано так, что перевернулось всё внутри, а потом мелкая заноза застонала и раздвинула ноги. Здравствуй, удар битой по башке. Меня коротнуло так, что вырубило из сети напрочь. Я не слышал ни слова из того, что нёс Гром, не видел ничего, кроме неё, кроме впалого животика и розовых складочек между ног. Всё, привет шиза.

- Гром, давай, до завтра. - Голос был низкий, хриплый. В горле всё пересохло.

Стук телефона, который полетел на пол мимо тумбы, моя рука на её тёплой коже и её полураскрытые губы. Тонкие пальчики в моих волосах, острые ноготки, полосующие холку.

Мои пальцы внизу, ласкающие её, доводящие до вершины, до рваных криков. Она спала и даже во сне была со мной. И судя по тому, как выгибалось её тело, как она нервно облизывала губы, мы там явно не мороженку ели, ни в одном месте не мороженку. Хотя, если это самое мороженко маленьким шариком положить вот сюда, то... Здравствуй, охеренный стояк. На хер! Спать! Иначе я точно до утра двинусь по всем фазам. Глянув на часы, чертыхнулся, через максимум четыре часа подъём, чтобы успеть вырваться из города, до того, как Москва начнёт задыхаться на дорогах.

Притянув к себе горячее тело, недовольно бухтевшее, чтобы я отвалил и вообще не трогал её своими руками. Вот пиздец. А чьими руками я её должен трогать?

- Цыц! - шикнул на ушко, прикусив мочку зубами.

- Ммм, Дааан... - застонала она, обхватывая пальцами мою руку, прижимая её к своему животику, даже всё-таки ниже. - Там... - тихо шепнула она, закидывая ногу мне на бедро.

Всё. Выспался дядя Дан. И до самого утра нежно лаская эту ведьму, до хруста сжимая зубы, проклиная всё на свете.

***

- Ооо! - Заныла девчонка, переворачиваясь на животик, зарываясь лицом в подушки. - Не хочу! Я никуда не хочу ехать...

Маленькие крепкие и, трындец, какие круглые, розовые булочки маячили перед моими глазами, буквально умоляя меня о том, чтобы я их как следует кусанул, что я и сделал, обхватив их ладонями, сжав до боли и куснув по очереди каждую.

Стефка взвизгнула и заколотила по кровати ногами, одновременно стараясь перевернуться и зарыться в одеяло. Хрен тебе, золотая рыбка! Вытянув из цепких пальчиков край пушистого пледа, подхватил на руки беснующуюся кошь и поволок в душ.

- Нет! - верещала она, извиваясь всем телом. - Ооо! Ненавижу! Ненавижу тебя! Как трахаться, так хрен, а как меня мочить, так... Ооо...

Холодные струи били по нашим телам, а я держал её на руках и целовал опухшие влажные губы, врываясь в рот, сходя с ума и от её сладости, и от её яда, а уж от злобы в зелёных глазищах меня просто Выметеливало за грёбанные галактики в открытый космос.

- Ненавижу тебя! - рычала эта дикая фурия, обхватывая меня руками за шею, прижимаясь ко мне всем телом.

- Вижу. - Хмыкнул я, вытягивая её из кабинки, ставя на пол и обматывая полотенцем, вытирая каждый кусочек тела. - Давай завтракать и пора выдвигаться.

Она сидела на кухне и хлопала глазами.

- Чем завтракать-то? В холодильнике хоть шаром покати. - Буркнула Стэфка, закусывая губки.

- Ммм, это как посмотреть. - Щелкнув кофемашину, развернулся к ней, упираясь в стол задницей. - Значит так. На завтрак у нас яичница, блинчики с вареньем и кофе. Ты как?

- Я-то за. Только вот это всё, конечно, фантазия, а ею сыт не будешь.

- Забьёмся? Я тебя кормлю завтраком, а ты весь день ведёшь себя, как пай-девочка. - Усмехнулся я, уже представляя себе этот цирк. Где Стефка, эта беременная ежиха, фырчащая, как чайник со свистком, и где пай-девочка?

- Что на кону? - Подняла она бровь, пальчиками поправляя сползшее с груди полотенце.

- Всё, что захочешь. - С дури брякнул я, тут же понимая, что такой хрени я ещё сроду не говорил.

- Всё? - На всякий случай уточнила зараза.

- Всё. - Обречённо вздохнув, уже прикидывал, во что мне это обойдётся.

- Я подумаю. - Она опустила голову и провела ладонью по полотенцу, обрисовывая каждый изгиб груди и животика.

Твою мать. Да ладно? Ну что за баба? Я от неё просто охреневал. Нет бы смущённо покраснеть, или ещё там что сделать, как положено. Ага. Щас. Свои желания прямым текстом, как мужик, а не робкая ромашка. Вот как сейчас. Подумает она. Да я уже представил, какой счёт она мне выкатит вечером, когда за нами закроется входная дверь. И тело моё знало, очень откровенно транслируя это вставшим по стойке «смирно» бойцом невидимого фронта.

Покачав головой, ухмыльнулся и подошёл к холодильнику.

Масло, яйца, сливки, мука, сахар. Я слышал, как она тихонько всхлипнула за моей спиной. А когда комната кухня наполнилась ароматом свежих блинчиков, за спиной раздался всхлип.

- Да что опять-то не так? - Тихо выругался я, встряхивая головой и медленно разворачиваясь к ней.

Стефка сидела, прижавшись лбом к холодному стеклу окна, и по её щекам беззвучно текли слёзы. Плечи мелко вздрагивали. Вся её утренняя бравада и дерзость куда-то испарились, и сейчас на стуле сидела девочка. Просто девочка, которая плакала. Так горько, что захотелось прижать её к себе и защитить от всех монстров, особенно от тех, что сейчас терзали её изнутри.

Чёрт. Чёрт возьми.

Я подошёл к ней и присел на корточки, чтобы быть с ней на одном уровне. Осторожно взял её холодные, сжатые в кулаки ладошки в свои руки.

– Киса, – тихо сказал я. – Что случилось? Блинчики не нравятся? Я могу…

Она покачала головой, не поднимая глаз.

– Всё… всё так пахнет, – выдохнула она, и голос её дрогнул. – Как у мамы… когда она…

Закусив губу, она замолчала, сглатывая ком в горле. Я не торопил, просто держал её ледяные пальцы, пытаясь согреть своим дыханием.

– Она… она так любила готовить, – прошептала Стефка. – А я ей помогала. Мы вместе. Это было… так здорово. А потом… её не стало. И всё пошло кувырком.

Она подняла на меня глаза, полные такой тоски и боли, что у меня внутри всё сжалось.

– А папа… он только и делал, что менял этих… этих кукол. А я… я стала ему не нужна. Совсем. Я так злилась… Я хотела. Чтобы он увидел меня. Чтобы хоть что-нибудь из того старого мира, в котором была мама, вернулось, но… Ему было всё равно. Я делала всё, чтобы он заметил меня. Курила, прогуливала уроки, волосы красила в синий цвет, с пацанами дралась… Я научилась сражаться, научилась быть для него проблемой, да. Но не… не этому всему.

Она махнула рукой в сторону плиты, где на сковородке пыхали блинчики.

– Не научилась быть… женщиной. Готовить, создавать уют… Всё, что умела мама. Я не умею ничего. Ничего настоящего. Мне кажется, я даже любить не научилась. - Тихий шёпот, переходящий в плач.

Она снова разрыдалась, захлёбываясь слезами, не пытаясь делать это красиво, фальшиво смахивая наманикюренными пальчиками луковые слёзы, а просто горько и безнадёжно, утыкаясь мокрым лицом в моё плечо. Я обнял её, чувствуя, как худенькое тело вздрагивает от всхлипов. И всё теперь всё встало на свои места. Её дерзость, её ярость, её попытки казаться круче и жёстче, её попытки заставить меня любить себя. Не душой, а телом, что было для неё неким эквивалентом этой самой любви – всё это был просто панцирь. Панцирь, под которым скрывалась ранимая девочка, которая до сих пор тоскует по маме, которая хочет любить и быть любимой. Простое человеческое счастье, о котором она помнила, но не знала, как сейчас это получить.

И в тот момент, прижимая её к себе, я понял. Понял, что завтра мы будем делать. Все эти планы с романтическими прогулками и прочей мишурой могли подождать.

– А знаешь, что мы сделаем завтра, киса, – тихо, но твёрдо сказал я ей в волосы. – Завтра. Всё утро, весь день и, если понадобится, весь вечер… мы будем готовить.

Она всхлипнула и оторвалась от моего плеча, смотря на меня покрасневшими от слёз глазами.

– Что?

– Готовить, – повторил я, вытирая большими пальцами её мокрые щёки. – Всё, что захочешь. Суп, чтоб по маминому рецепту. Пирог. Пиццу. Всё, что ты только пожелаешь. Ты и я. Хочешь, здесь, я обвёл глазами кухню, а хочешь, поедем ко мне.

Она смотрела на меня с недоверием, смешанным с какой-то робкой надеждой.

– Ты умеешь готовить?

– Армейская кухня – мать всех наук, мышонок. – Я усмехнулся. – Там либо научишься, либо сдохнешь с голоду. Так что да. Научился. Ну что, готова?- Она робко улыбнулась и смущённо кивнула. - Отлииично! Но для того, чтобы мы с тобой дожили до этого самого завтра, давай-ка, моя хорошая, за стол. Кто не ест, тот не едет с дядей Даном. Так что, пока тарелка не будет блестеть, хрен из-за стола выпущу, и уж тем более не поцелую. Бери вилку и вперёд, пока не остыли.

Она шмыгнула покрасневшим, распухшим носом и улыбнулась, разворачиваясь к столу, наклоняя на бок голову. В её глазах зажёгся, помимо слёз, крошечный, но настоящий огонёк. Не вызова. А интереса.

- Кто последний, тот жопа павиана, - хрипло бросила она, хватая с тарелки блинчик, складывая его треугольничком, макая в варенье и отправляя в рот, облизывая пальцы.

И в этот момент я понял, что научить её готовить – было куда важнее любой романтической лабуды. Потому что это было не про развлечение. Это было про то, чтобы дать ей кусочек того тепла, того «настоящего», которого ей так не хватало. И, твою-то мать, я был готов потратить на это всё своё время.