35

Лия. Пятница.

Уроки еле-еле высиживаю. Настроение приподнятое, я вся в предвкушении. Хотя, конечно, вчерашнее происшествие с деревом огорчило. Но это же поправимо? И это… это ничего плохого не значит?

Олька подкалывает меня каждую перемену. Конечно. Её — то верный рыцарь ни на секунду не отходит. Это поразительно на самом деле: видеть, как меняется отношение людей. Замкнутый и серьезный Федоров становится пушистым котиком. Он же реально окружающих не замечает. Если пойдет снег, его мысли наверняка будут о том, как согреть заучку, а не о том, что он сам может замерзнуть или промокнуть.

Тёма говорил, что в семье Кости не всё гладко и вряд ли его родители одобрят выбор сына. К сожалению, там, где замешан статус, нет места желаниям и чувствам. И, если честно, мне страшно услышать подобное о нас тоже. Ведь я… я совсем обычная, простая. А Артём, он… его отец один из самых важных людей города. Говорят, Тёма с директором чуть ли не на «ты» общается.

Я вроде и не хочу про это думать. Но оно само думается.

Если честно, папа блондина ни разу не дал понять, что я «не пара». Но ведь он же… Ну он же может думать, что всё несерьезно!? Хотя… я вот лечу к своему парню на бой. И его отец в курсе.

Я так запуталась в своих мыслях, если честно. Наверное, потому что привыкла к присутствию своего бойца. Рядом с ним не до размышлений. Стоит только уйти в себя, он ловит мою волну и тут же отвлекает.

На алгебре полностью погружаюсь в решение контрольной. Некоторые темы я понимаю слабо, и очень выручает Тёмка. Мне кажется, все эти сложные логарифмы он успевает решить в уме за доли секунды. Математичка на него молиться готова.

Сдав работу, спешно собираю вещи и выскакиваю со звонком одна из первых. У меня времени в обрез на самом деле. Надо заехать домой, оставит рюкзак, взять сумку. А еще бы успеть в душ.

— Куда спешишь, красотка?

Макс. После его последней выходки перед боем Артёма мы не пересекались. Он тогда со злорадной усмешкой показывал мне чат и, ухмыляясь ждал, пока я прочту сообщения. Даже стер Тёмины. Он же не знал, что я в курсе давно и уже переболела эту дикую историю.

— Привет. И пока.

Стараюсь обойти по дуге приставучего брюнета.

— Ээээ не, малышка. Не пойдет. Поговори со мной.

— Извини, Максим, — стараюсь быть предельно вежливой, — я тороплюсь.

— Твой верный паж улетел, насколько мне известно.

— И что? Ты считаешь, мне некуда больше спешить? Тебе не может прийти в голову, что я как раз к нему тороплюсь.

Делаю торопливый шаг назад и натыкаюсь спиной на Алину. Блин.

— Прости, пожалуйста, — бормочу и бегу в гардероб.

На ходу надеваю куртку и выскакиваю на крыльцо лицея. Мимолетный взгляд на часы: если поспешу, то успею на автобус. Ставлю ногу на первую ступеньку, но кто—то грубо дергает меня назад. Машу руками, пытаясь ухватиться за воздух. Упасть не дают чужие руки.

— Я же сказал, надо поговорить.

— Максим, пожалуйста, не сейчас. Я на самом деле опаздываю.

— Я отвезу.

— Нет.

И дело не в том, что мой парень против будет. Я просто на физическом уровне боюсь Горецкого и его странной реакции.

— Лия, я серьезно. Пока не поговорим, ты никуда не пойдешь. Думаешь, нужна ему? Знаешь, сколько таких было? Пожевал, выплюнул и дальше пошел.

— Хорошо, — вздыхаю. С сумасшедшими же лучше соглашаться? — Мне зачем это говоришь?

— Может, ты мне нравишься?

— Извини, я так не думаю. Тебе просто хочется поссорить меня и Тёму.

— Дурочка. Какая ты дурочка. — Парень тянет меня на себя и соединяет наши лбы. От неожиданности вздрагиваю и снова едва не падаю назад. Он успевает подхватить, но я вырываюсь. Не хочу никаких касаний. Никаких чужих слов.

— Окей. Я дурочка. Теперь могу идти?

— Нет. Я тебя сам отвезу.

— Слышь, руки убрал от нее.

Богдан оказывается сзади Макса. Отодвигает его от меня.

— Лия, домой. Я заеду, как договаривались.

Блин. Автобус уже ушел, но чуть дальше есть кольцо маршруток. Торопливо благодарю Дана, и бегу к воротам. За спиной назревает потасовка. И мне бы, наверное, надо остаться, но здравый смысл перевешивает. Зарицкий спортсмен и не даст себя в обиду, а моё присутствие погоды же не сделает?

Уже по пути домой набираю дедушке. Он не отвечает, но я не удивлена. Мы созванивались утром, он ехал на кладбище. В транспорте дед не всегда слышит звук. Если по—хорошему, то мы успеем еще дома встретиться с ним.

Залетаю в квартиру, принимаю душ, переодеваюсь. Успеваю перехватить чай с остатками завтрака. Обед и ужин дедуле на два дня я приготовила с вечера, так что спокойно могу уезжать.

Богдан: Лийка, сорян. Немного переборщили с Горецким. Приехать не смогу.

Оу. Как же так? Я не расстроилась, что Дан не приедет. Люди давно изобрели такси, и один раз я вполне себе могу позволить поездку. А вот то, что друг Тёмы пострадал…

Лия: Как ты?

Богдан: Жить буду. Я тебе такси вызвал. Госномер 488.

Лия: Спасибо! Я бы и сама могла.

Богдан: Я Мирону обещал. Всё, из самолета маякнешь.

Лия: Спасибо!!!

Богдан: Благодарности от твоего благоверного потом приму. Не опоздай.

Закрываю дверь, когда раздается звонок от Тёмы. Быстро проговариваю, что спускаюсь. Поздно обратила внимание на заряд батареи. Обещаю ему написать, когда зайду в салон самолета. Машина такси припаркована у самой парадной. Вежливый водитель берет из моих рук сумку, чтобы убрать в багажник.

Кладу руку на ручку двери, одновременно отвечая на звонок. Мелодия стоит на дедулю, и я оглядываюсь в надежде, что он во дворе и меня видит.

— Здравствуйте! Кем Вы приходитесь Горину Ростиславу Юрьевичу?

— Эм… я… я его внучка.

— Ваш номер был в последних вызовах. Можете подъехать во вторую городскую с пакетом документов? Ваш дедушка госпитализирован в тяжелом состоянии…

Всё, что говорит дальше женщина с каким—то механическим голосом, я не воспринимаю. Как робот, машу рукой и забираю сумку из рук таксиста. Качаю головой на вопрос, едем ли мы по маршруту.

Разворачиваюсь и иду обратно домой.

Дед… мой дедушка в тяжелом состоянии?

Бросаю свою ношу в прихожей, достаю из ящика папку с докуменами. Дедушка всегда хранит наши важные бумаги в одном месте: на случай, если экстренно понадобятся. Вот и понадобились…

Блин. На телефоне всего 4% заряда. И времени… времени, наверное, нет?

Сбегаю по ступеням вниз, даже не вспомнив, закрыла я дверь или нет. Вроде бы… вроде бы да, закрыла.

Спотыкаясь, бегу на остановку. Мне бы раньше сообразить и не отпускать такси. Но я так растерялась. Испугалась… Это же… это же дедуля мой…

Пытаюсь набрать Тёме сообщение, но экран телефона гаснет. Ругаю себя, на чём свет стоит. Не про душ надо было мечтать, а за мобильным следить. Но теперь уж что говорить. После драки кулаками не машут.

Врываюсь в холл больницы, стирая со щек слезы. На подъезде начало накрывать пониманием. И слова «в тяжелом состоянии» дошли наконец—то до сознания.

Мне подсказывают, куда пройти и с кем можно поговорить. Свернув куртку в руках и нацепив бахилы, поднимаюсь на второй этаж. А посту просят подождать, пока освободится врач. Всё, что сообщают на данный момент — пациент в реанимации. Состояние крайне тяжелое…

Лия. Пятница.

Не знаю, сколько времени сижу, гипнотизируя дверь. Наконец, она открывается и выходит молодой врач и… Лютова—то что здесь делает?

Она машет врачу рукой и цокает каблучками по коридору. Сжимаюсь, надеясь, что она меня не увидит. Сегодня не мой день.

— О, мышь. А ты чего здесь?

— Извини, Алин. Просто пройди мимо.

— Да лаааадно, не включай обиженку. Родной кто—то попал?

— Да. Дедушка в реанимации.

Я сознательно стараюсь отвечать ровно. У Лютовой, не смотря на слова, язвительный тон. Словно она хочет уколоть побольнее, но пока не знает, как.

— Ну ничего. Бывает. — Одноклассница равнодушно пожимает плечами.

— Алин, — знаю же, что не стоит, но произношу, — ты не могла бы дать свой телефон? Мой сел. Мне… мне нужно кое—кому позвонить.

— Догадываюсь, кому. — Усмешка касается ярко-накрашенных губ. — Я сама позвоню и предупрежу, что ты здесь застряла. Кстати, дежурный врач мой брат.

Лютова показывает глазами на врача и я, увидев, что он свободен, направляюсь к нему. Эмоции включу потом. И мысли тоже. Сейчас главное — узнать… узнать, что делать…

— Поступил по скорой. Состояние оценивается как терминальное…

Я не понимаю терминов, которыми бросается доктор. Растерянно смотрю на его рот и просто не знаю… не знаю, куда мне пойти. Чем я могу помочь? Как?

— Мне… мне можно к нему?

Шепчу еле слышно.

— В реанимацию вход посетителям запрещен. Оставьте свой контактный номер, Вам сообщим, если будут какие—либо изменения.

Подхожу к посту и диктую свой номер телефона. Он разряжен. Но я… я еще побуду здесь. Рядом с этой дверью, за которой лежит мой родной человек.

Пытаюсь считать секунды, которые перетекают в минуты, в часы. Мимо проходят люди, пробегают врачи. Именно пробегают. Там, в белом длинном коридоре, несколько дверей. И за каждой лежит тот, чья жизнь зависит от скорости персонала.

Я думаю про то, как тяжело быть врачом. Думаю, что странно увидеть здесь брата Алины: с возможностями их семьи он мог бы командовать в своей собственной клинике. А он вот здесь. В обычной больнице с ободранными стенами. Разговаривал терпеливо. Хотя видно, что очень устал. Я не поняла многое, но из всего разговора уяснила самое главное — жив. Он жив и его сердце бьется.

Несколько раз подходит немолодая медсестра. Наверное, медсестра. Я уже не понимаю, если честно. Предлагает воды, но я отказываюсь. Ничего не хочется. Хотя слез в глазах уже нет. Видимо, в организме закончились.

Мне приносят противно пахнущий стаканчик и заставляют выпить. Морщусь и глотаю жидкость. Понимаю, что это успокоительное. Реакции становятся немножко заторможенные. А может, просто под действием шока и усталости.

Ноги от долгого сидения затекают, и я начинаю ходить по коридору туда—сюда. Шестьдесят два шага в одну сторону, шестьдесят два в другую. От стенки до стенки всего восемь шажков. Двадцать шесть царапин на стенке у окна. И сто два квадратика плитки…

— Девушка, Вы родственница Горина?

— Да. Да, я.

— Документы заберите на посту. Медсестра сообщила, Горин Ваш опекун?

— Опекун, — повторяю. Да, да—да. У меня… у нас с ним больше нет родственников…

— Пройдите со мной.

Это новый доктор. Такой… дедушка—дедушка. С седой головой. И очень добрыми глазами. Он ведет меня в какую—то комнатку, где выдает одноразовый халат, шапочку, маску. Я все надеваю под его пристальным взглядом.

— Пять минут. Он не услышит, но хоть… Просто поговорите… Скажи самое главное, девочка.

Он резко переходит на «ты», и сжимает мое плечо.

В палате очень холодно. Или это от переживаний. Меня бьет озноб. Дедуля лежит на единственной кровати. Вокруг него разные провода, много приборов. Самый страшный — тот, который пищит. Я видела в фильмах, что это монитор сердечного ритма.

Подхожу ближе, лихорадочно соображая, что сказать. В голове пусто. Я даже не знала, что человек может не думать. Стираю слезы, которые капают на белоснежную простынь, на дедулину руку. Аккуратно прикасаюсь к его ладони. Холодная. Так непривычно. У деда всегда горячие руки.

— Горячие руки и горячее сердце. Потому что я очень люблю свою внучку. — Он всегда так говорил в детстве.

— Дедуль, я испугалась. Очень. Ты меня не пугай так больше. Вставай, пожалуйста, ладно? Ты же сам говорил, что мы вместе. Мне страшно сейчас. Так страшно, что внутри даже сердце дрожит. Вставай, а? Мы же… мы же ремонт хотели… И на Тёмин бой. А еще Степка нас звал на свой матч. Ты обещал ему. И мне. Мне обещал, что мы вместе.

Я плачу и шепчу. Боюсь поднять глаза и увидеть еще раз его бледное лицо. Разве могут у человека быть белые губы? У него белые. Почему?

В дверь заглядывает врач. И я понимаю, что время вышло.

Наклоняюсь и целую дедушкину руку. Сжимаю немножко его пальцы. Хочу… очень хочу, чтобы он почувствовал…

— Я люблю тебя, дедуль. Очень—очень люблю.

Выхожу, но оглядываюсь на пороге. Никогда не оглядывалась, а сейчас знаю почему—то, что должна. Вдруг… вдруг он сейчас сядет и скажет своим профессорским голосом, что я зря развела сырость и всё хорошо?! Но приборы пикают, а он… он не шевелится…

Стою в коридоре, прислонившись спиной к стене. Стена холодная, а моя голова горяча. Хотя внутри меня все замерзло до такой степени, что больно вдыхать.

— Милая, ночью здесь находиться нельзя. Уезжай домой. Тебе позвонят.

Та же добрая медсестра подходит ко мне и мягко подталкивает к выходу. Да, наверное, да. Нельзя здесь. И мне… мне правда надо домой. Наверное же, нужно собрать вещи, чтобы переодеться? И… покушать, да? Бульон сварить?

Я тихо благодарю добру женщину и выхожу на улицу. И здесь холодно. Везде холодно. Везде…

Стою на остановке. Не знаю, сколько по времени. Долго. Шмыгаю носом. Вспоминаю, что у меня есть наручные часы. Мне велели их убрать, когда пропустили к дедушке. Достаю из кармана. Смотрю на расписание. Почти час назад ушел последний рейсовый автобус. Может быть, вернуться и попросить у кого—нибудь телефон? Чтобы вызвать такси? Думаю об этом и понимаю, что не могу. Не могу вернуться.

Бездумно бреду вперед. До дома не очень далеко. Наверное. Я сейчас плохо понимаю. Просто двигаюсь вперед.

В реанимацию никого не пускают. Раз меня пустили, значит, все хорошо будет? Доктор посмотрел анализы или что еще там делают? Посмотрел и понял, что у дедушки стало нормальное состояние? Может быть, ему вкололи снотворное, и он крепко спал?

На очередном повороте мне в спину кричат мужские голоса. Ускоряю шаг, но не оборачиваюсь. Страшно мне сейчас? Нет. Там, у дверей палаты было страшнее. А сейчас… сейчас никак…

До дома добираюсь только в четвертом часу. Случайно заблудилась, и пришлось кружить по чужим дворам, чтобы выбраться. Мне просто повезло никого не встретить.

Скидываю куртку и прохожу в комнату. Мне нужна зарядка. Утром же позвонят и скажут, что деду лучше, а я меня связи нет. Несколько минут соображаю, только потом доходит: зарядное в сумке. Открываю кармашек, ставлю в коридоре телефон подпитаться.

Бульон? Наверное, лучше сварю утром. Сейчас умыться и немножко поспать. Нет, сначала постоять под горячей водой, чтобы пропала противная дрожь.

Забираюсь в душ и греюсь. Настраиваю почти кипяток. Кожа становится красной, а дрожь сильнее. Не помню, когда меня прорывает, и я рыдаю. Громко, с икотой, всхлипами… не могу остановиться.

Остро чувствую потребность поговорить. Мне некому позвонить, кроме Тёмы. Шлепаю по полу, оставляя мокрые следы. Телефон уже немного зарядился и готов включиться. Четыре утра. Он спит. Но… но он поймет меня. Я знаю. Лютова же сообщила, что с моим дедушкой… ну что он в больнице…

На телефон приходит много уведомлений. Смахиваю их. Завтра. Завтра почитаю. И отвечу всем завтра.

Нажимаю зеленую трубочку около контакта «Любимый». Гудок, еще один. Звонок срывается. Повторяю вызов. Снова гудок, второй, третий. Опять срывается.

Наверное, спит и отключает, чтобы ему не мешал звук. Пишу сообщение про произошедшее. Всего несколько слов. Отправляю. Следом пишу, что очень люблю и… и хочу быть рядом…

В ответ приходит вложение. Грузится фотография. И еще одна.

Любимый: Прости, я устал ждать.

Устал на тренировке? Или что? Что он имеет в виду?

Кажется, сейчас я понимаю, что…

На фотографиях кровать, где лежит Артём. К нему прижимается довольная Алина. Красивая… Красивая голая Алина…

Так… так что, тоже бывает? Чтобы в один день на человека… ну чтобы столько боли?

Странно, но я смотрю и ничего не чувствую. Я просто не верю. Это как тупая шутка, над которой даже смеяться стыдно.

Аккуратно кладу телефон на тумбочку в прихожей. Отхожу. Не хочу смотреть. Это всё неправда. Весь сегодняшний день - сплошная неправда.

Сажусь на пол рядом, обнимаю колени и утыкаюсь в них головой. Вспоминаю, что сидела вот также, когда не стало папы и бабули. Мы с дедушкой вместе сидели. Он приехал из больницы и сел на пол. Обнял меня. Мы не плакали. Кажется, не плакали. Просто смотрели в пол, и каждый думал о своем.

«Будь счастливой»…

«Думаешь, нужна ему? Знаешь, сколько таких было? Пожевал, выплюнул и дальше пошел.»

Макс… он же не мог быть прав? Не мог? Тёма ждал меня, он звонил мне. Он переживал и заботился.

Но я не прилетела, а она… она прилетела к нему.

Я знаю, что это свежая фотография. У Артёма на руке браслет, который я подарила перед вылетом. И рука с ним на голом животе Алины.

Как же жжёт в груди. Очень жжет. Душит. Цепочка душит. Та самая.

Сдергиваю ее, не понимая даже, что рву тонкие звенья. Поднимаю руку и не глядя устраиваю на тумбе.

Не хочу. Не хочу думать. Не хочу плакать. Не хочу, чтобы так болело… Пожалуйста…

Не соображаю от слез. Стараюсь не плакать, но они сами. Сами текут. Предательские слезы.

И облегчения не приносят. Только головную боль.

Лия. Суббота.

Настойчивый звонок в дверь заставляет очнуться. Я по—прежнему на полу в прихожей. Опухшая от слез. Руки, ноги, спина затекли. Не с первого раза получается встать.

Шатаясь, иду к двери. Сердце пропускает один удар. Потом второй.

Тёма? Приехал?

У него же бой.

А вдруг… вдруг прилететь и сказать, что всё неправда, важнее?

Разумная часть меня понимает, что физически это невозможно. А другая половина… другая продолжает верить в чудеса.

Распахиваю дверь и замираю.

— Жемчужная Азалия Матвеевна?

— Я… да. А Вы…?

С удивлением смотрю на двух мужчин и женщину. Высокий «главарь» представляется, но я пропускаю мимо ушей, продолжая таращиться.

— Представитель отдела опеки и попечительства — повторяет мужчина, поняв, что ответа от меня не добьется.

Меня аккуратно сдвигают в сторону.

— Азалия, так как Вы несовершеннолетняя и лишились единственного попечителя, Вам придется проехать с нами. Соберите, пожалуйста, необходимые вещи и свои документы.

Да что он такое говорит? Какой—то бред!

— Что Вы… что Вы… мой дедушка… он… он в больнице сейчас. Я вчера у него была и он…

— Мне очень жаль, Азалия.

— Что?

— Сегодня ночью Вашего дедушки не стало. Утром поступил сигнал.

Нет.

Нет—нет—нет! Не может этого быть! Не может! Не бывает такого!

— Ваши вещи?

Сумка. С которой я собиралась лететь…

— Да. Это мои. Да.

— Документы?

Молча протягиваю прозрачную папку. Мужик просматривает содержимое, вытаскивает билет на самолет и выкладывает на тумбу.

— Просрочен.

— Я знаю.

— Если Вы собраны, пройдемте.

Собрана? Я?

Я не знаю.

— Азалия, Вам нужно дополнить личные вещи?

Отрицательно качаю головой.

— Нет. Меня… меня заберут… Он, — дотрагиваюсь подушечками пальчиков до билета, — он прилетит и заберет.

— Хорошо. Но пока все оформят, Вы побудете в распределителе.

Я не знаю, где это. И не хочу узнавать.

В груди жжет. Больно. Очень больно. Так больно, что хочется кричать.

Это же неправда? Ну то, что он сказал про дедушку?

Я ночью.. Я же видела его ночью. Я говорила ему, что люблю… он не мог.

— Азалия?

Мою сумку подхватывает сопровождающий в форме милиционера. Или полиционера. Или…? Как уж теперь разница.

Главный из пришедших за локоть ведет к двери. Выключает свет и, взяв из моих рук ключи, запирает дверь. Ключи? Я совсем не помню, когда их успела достать.

Все вместе спускаемся к темной машине. Мне открывают заднюю дверь и помогают забраться на сиденье. Молча подчиняюсь.

Сейчас… сейчас я только проснусь и… и ничего этого не будет.

Не будет этих людей. Не будет страшных слов. Не будет ночного сообщения.

Мне просто надо открыть глаза и убедиться.

Я щипаю себя за руку и ничего не чувствую. Точно! Я сплю. Во сне же не чувствуют, да?

— Выходите, Азалия.

— Я…. Я не хочу. Пожалуйста…

Пожалуйста…

Сколько раз в своей жизни я уже произносила это слово? Кажется, оно не работает.

— Мне, правда, жаль. Нам сюда.

По голосу слышно, что ему… ему никак…

***

Две недели спустя.

— Жемчужная, тебя Раиска зовет.

Нехотя выползаю из своего угла. Можно сказать, я прячусь в нем все эти долгие 14 дней, которые нахожусь здесь. Детский распределитель «Росток». Времёнка, если называть вещи своими именами. Сюда попадают все, кого изымают из семей. Или кто, как я, остается один на один с реальностью.

Моего дедушку похоронили. Я не знаю даже, где. Он хотел рядом с папой и бабушкой, но… но ведь из родных у него была я, а я в эти дни лежала в больнице. Во вторую ночь местные девочки в туалете избили так, что я не могла встать с мокрого кафеля. Мокрого от моих слез и капель крови.

Мне не с кем поделиться своей болью. Некому сообщить, где я. Ведь телефон остался в прихожей. Телефон, билет и цепочка… Всё то, что связывало меня с…

… Это жестокий мир детей. Страшнее, чем мир взрослых. У детей невозможно просить пощады. Они просто не знают этого слова.

Опустив голову, прохожу мимо зеркала возле кабинета заведующей. Страшно посмотреть на себя. От волос осталось… почти ничего не осталось. Их срезали чужие руки в ту ночь.

— Жемчужная, проходи. Повезло тебе, пришло распределение в детский дом в области. Собирай вещи.

Молча киваю и выхожу. Здесь никто никого не задерживает, чтобы спросить хотя бы « как ты?». И да, мне действительно повезло: обычно распределения ждут месяц и чуть больше. А я уеду из этого ада уже сегодня.

Я слышала, что в детском доме будет проще. Там нет столько жестокости, нет столько уличных подростков, которые готовы порезать и плевать им на законы. Там… там тоже тяжело, но ведь человек ко всему привыкает, да? Я привыкла каждое утро ждать. Ждать, что он найдет меня и придет. Хотя бы для того, чтобы посмотреть в мои глаза и сказать, что выбрал другую.

Это глупое ожидание. О таком не сообщают лично. Да и уж в здравом уме никто не поедет из—за такой малости в страшное место.

Но вместе с ожиданием в уголке сердца теплится надежда, что всё было неправдой. Не мог он так…