Глава 16

Лера

На следующие утро мне страшно подходить к зеркалу. На лице — черные подтеки от туши, потому что не умылась, на голове — не пойми что. Все мои вчерашние попытки быть красивой и достойной, улетели псу под хвост. Я была все такой же, как и раньше. Рыжей, кудрявой Леркой, за которую мне было очень стыдно.

Этот стыд просто вымораживал. Я никак не могла переключиться и перестать думать о том, что вчера наделала. В груди творилось не пойми что. Будто гвоздей засыпали, перетряхнули и оставили мучиться. Щеки не просто калило. Они пылали! А перед глазами то эта бледная беременная Вероника, то любопытные лица гостей, то Демид.

Как он на меня вчера смотрел…

Думала, что прибьет прямо там. Не знаю, как сдержался.

Меня напрягает эта сдержанность. Я привыкла сразу выяснять отношения, выплескивать, чтобы этот яд не копился в сердце, чтобы не гонять и не накручивать еще больше. Барханов не такой. К него внутри три бетонных забора и колючая проволока, за которыми он удерживает свои эмоции.

Я боюсь, что он будет думать-думать-думать, анализировать своими хладнокровными мозгами и, в конце концов, надумает что-нибудь ужасное. Поэтому собираюсь приложить все силы, чтобы этого избежать.

Звоню. Он не отвечает. Ни в девять утра, ни в десять, ни в час.

Приходится ставить крест на совместном обеде, на который я так рассчитывала.

Мы бы поговорили, помирились, я бы залезла к нему на ручки и урчала, как довольная кошка.

На сообщения он тоже не отвечает. Они так и висят непрочитанными.

Мне уже страшно. Вдруг я в черном списке? Вдруг он уже все решил?

На нервной почве болит голова, мутит, и перебои в работе сердца. Оно то замирает, то несется вскачь, как ненормальное.

Я готова бежать к нему на работу, но вряд ли меня пустят внутрь. Да я и не знаю, где в том огромном здании искать Демида.

Он мне нужен! Срочно! Я помру, если не услышу его голос. Поэтому продолжаю атаковать телефон звонками и сообщениями. Нервно кусаю губы, когда пишу ему.

Вздрагиваю от каждого входящего сообщения или звонка, но это по-прежнему не Барханов. Меряю свою комнату шагами из угла в угол. Чувствую, как между нами что-то натягивается, дрожит, рвется.

Крутит. От страха и беспомощности.

Тем временем мне пишут девочки и приглашают на вечеринку. Глупые, какая может быть вечеринка, если сердце не на месте, и больно дышать? Они меня не понимают. По-моему, даже обижаются, но сегодня мне плевать. Я снова выбираю Демида.

Около пяти, я срываюсь. Меня душат стены, раздражает сестра, которая докапывается почему я мрачная и взвинченная, поэтому собираюсь и сбегаю из дома.

Сама не замечаю, как оказываюсь на набережной. Там, где прошло наше первое «свидание» с Демидом. Хожу по той же дорожке, останавливаюсь в тех же местах и вообще не понимаю, что происходит вокруг. Будто в мыльном пузыре, за которым кипит жизнь, а внутри вакуум.

Я нахожу свободную лавочку, тяжело опускаюсь на нее и снова лезу в сумочку за телефоном. За последние полчаса я проверила его уже сотню раз, но все-равно не могу остановиться. Это как навязчивая идея.

Гипнотизирую взглядом экран мобильника и внезапно на моих сообщениях появляется две галочки. Прочитано! Наконец-то!

В животе все обрывается, руки ходят ходуном, и я даже не могу нормально дышать. Жду, что сейчас позвонит. Но проходит минута, две, три и ничего не меняется.

Тогда я набираю его сама. Пока слушаю гудки, на меня нападает дикая робость.

Мне страшно.

— Да, — раздается отрывистый голос Демида, щедро сдобренный интершумами.

Похоже он за рулем.

— Привет, — приходится откашляться, чтобы продолжать. Голос сипит, — я звонила…

— Я работал.

— Сегодня же суббота… — начинаю, но затыкаюсь, потому что тишина в трубке становится очень выразительной. — Прости… Ты сейчас где?

— Еду к тебе, — произносит без единой эмоции, но у меня внутри все съеживается, будто на меня наорали.

— Я не дома. Гуляю, на набережной. Одна.

Зачем нужно последнее уточнение — не знаю.

— Жди. Скоро приеду.

— Хо… хорошо.

Звонок прерывается, а я не могу пошевелиться и отвести телефон от уха. В висках гремит, в животе пульсирует.

Я так усердно пыталась сегодня до него достучаться, а теперь стучу зубами от страха и испытываю дикую потребность спрятаться. Потому что сейчас будет неприятно, и очень больно. Демид не из тех, кто будет подбирать слова, чтобы не обидеть бестолковую рыжую дурочку. Пройдется как утюг. Все мои косяки на поверхность вытащит, ничего не спустит.

Его фигуру, затянутую в темный костюм, я замечаю издалека и тут же вскакиваю на ноги, прижимая к груди рюкзачок. Барханов выделяется на фоне остальных. Другой уровень, другая лига. Люди это чувствуют и уступают дорогу.

Он подходит ко мне и останавливается на расстоянии вытянутой руки.

— Ну здравствуй, Лера, — смотрит на меня сверху вниз. Таким взглядом можно гвозди заколачивать.

— Привет, — я заискивающе улыбаюсь, но отклика не получаю, — я вот гуляю…

— Ясно, — кивает и отходит к периллам. Я иду следом, встаю рядом, тоже опираюсь на парапет, потому что ноги чертовски сильно дрожат. Я рада, что нахожусь именно здесь, среди людей, потому что встречу наедине точно бы не выдержала.

С минуту мы молчим, рассматривая серую гладь городской реки. Потом я набираюсь смелости и шепчу:

— Прости меня, пожалуйста.

Вскинув брови Демид оборачивается ко мне, и я понимаю, что простыми извинениями мне не отделаться.

* * *

— Что мне сделать, чтобы ты перестал на меня так смотреть?

— Прекратить вести себя, как форменная идиотка.

Хлестко. Я аж дергаюсь, и внутри подскакивает протест.

— Попрошу не грубить.

— Даже не думал. Это был ответ на твой вопрос. Итак, поведай мне, зачем ты притащилась на этот вечер. И чего хотела добиться своим появлением. Подробно, чтобы я уловил зерно логики в этом безумии. Если оно, конечно там есть.

Такое чувство, будто я котенок, которого хватают за шкирку и трясут, прежде чем натыкать носом в свежую кучку.

— Я же говорила. Мне хотелось сделать сюрприз. Удивить…

— С этой частью ты справилась. Молодец, — его сарказм царапает изнутри.

— Мне хотелось показать, что я не хуже, чем твоя Вобла. И вообще не хуже, чем все остальные. Что я тоже так могу…

— Не можешь.

Его взгляд прямой как шпала, пробивает насквозь.

— Могу, — капризно топаю ногой. — Ты вообще видел меня вчера?

Мне хочется, чтобы он признал, что вчера я была просто шикарная.

— К сожалению да.

Восторга в его словах ноль, радости тоже.

— Меня, между прочим, даже охранники пропустили без вопросов. Потому что я была такая же…

— Не такая, — снова обрубает, — и дело не в тряпках, и не в прическе.

— А в чем?

— Вот в этом, — прижимает палец к моему лбу. Отпускает и давит еще раз.

— Ай, — отшатываюсь, возмущенно отталкивая его руку. Не больно, но обидно. Тем более на глазах у прохожих.

— Ты хочешь, чтобы я брал тебя с собой, но при этом совершенно не знаешь, как надо себя вести. Не понимаешь, что есть время, когда можно говорить, и когда надо молчать. Да, твоя беспардонная наглость может быть забавной, если мы наедине, но она недопустима вот в таких местах, в таком обществе.

— Да какое общество? — раздраженно фыркаю, — толпа разодетых теток и пузатых мужиков.

Он качает головой, не скрывая досады.

— Когда же до тебя дойдет, что там не студентики сопливые, с которыми можно вести себя как деревенская курица. Не кружок любителей выпить пивка.

Обидно, что именно к ним он меня и причисляет.

— Так объяснил бы. Показал, как надо. Научил. Я умная так-то, быстро схватываю…

В ответ скучающий взгляд. Похоже умной меня здесь не считают.

— Лера… — начинает и замолкает. Потом с тяжелым вздохом продолжает. — Я с тобой не для того, чтобы учить хорошим манерам. Когда мне захочется кого-нибудь повоспитывать, я заведу ребенка. Может двух. А с тобой весело, на грани. Все время хочется то смеяться, то убивать, то трахаться… Но не более того.

От возмущения у меня полыхают щеки и сбивается дыхание.

— Значит я подхожу только для этого?

— А ты разве сделала что-то, чтобы убедить меня в обратном? По-моему, наоборот, всеми силами стремилась доказать свою неспособность вести себя, как взрослый адекватный человек.

— Ничего я не доказывала!

— Да ты что? Ну давай по порядку. Наша первая встреча. Помнишь?

Я показала ему средний палец…

— Вторая встреча.

Меня обдолбанную пытался изнасиловать какой-то хрен, а потом я полночи блевала у Барханова в туалете…

— Выходка с мелочью за такси, сообщение с требованием лишить тебя девственности… Мне продолжать?

— Не надо, — отворачиваюсь, потому что не могу выдержать его жесткий взгляд.

— Хочешь соответствовать — меняйся сама. Не шмотками, а внутри. Включи наконец свою голову и прекрати вести себя, словно маленькая девочка. А до этого времени говорить не о чем. Все будет так, как есть.

Меня крутит. От возмущения, и одновременно от стыда. Бесит, что он считает себя в праве отчитывать меня, но не могу отрицать, что сама виновата.

— Значит, я должна все переосмыслить и стать пай-девочкой?

— Слишком размытая цель. Начнем с малого. В следующий раз, если я скажу тебе, чтобы ты сидела и не высовывалась, ты так и поступишь. Поняла? Сядешь на свою бедовую задницу, сложишь лапки на коленях и будешь сидеть. Просто сидеть, запихав в самую глубокую дыру свои порывы и самодеятельность. Прогонишь из головы своих розовых пони и будешь думать!

— Я тебе собачка что ли? Чтобы сидеть и ждать? — мое возмущение все-таки пробивается наружу. Я пыталась быть вежливой, пыталась извиниться и загладить вину. Да, я не отрицаю своих ошибок. Накосячила. Но нельзя же так.

— Собачки умные и понимают, что от них хотят. В отличие от некоторых.

— Слушай, а чего, собственно говоря, ты от меня хочешь? А, Демид? Вообще, в принципе, — делаю широкий жест руками. — Чтобы сидела на жопе ровно, по команде прыгала и когда нужно снимала трусы? Молчала, думала, не напрягала. А ты в это время будешь ходить по светским раутам с другими… с достойными… и жрать черную икру золотой ложечкой.

Смотрит. Не моргая.

У меня трясутся колени, но я не могу отступить. Не сейчас. Потому что иначе он меня сломает. Уже почти сломал.

— А мне оно надо, Демид? Как думаешь? Ждать тебя постоянно, слушать как ты называешь меня бестолковой деревней, глотать издевки.

— Я разве издеваюсь? — ухмыляется он, — просто говорю правду. То, что она тебе не нравится — это твои проблемы.

— Знаешь, когда к человеку хорошо относишься, принимаешь его таким, какой он есть. Со всеми его тараканами и заскоками! — меня несет. — Я вот, например, не говорю тебе, что у тебя эмоций, как у зубочистки. Что ты порой настолько деревянный, что хочется потыкать в тебя палкой, чтобы проверить, а жив ли ты вообще. Ничего, терплю. Принимаю полностью. Не требую изменений. Потому что…

Чуть не ляпаю «потому что люблю тебя». В последний момент проглатываю роковые слова, не позволяя им прорваться наружу.

— Потому что так надо! Так правильно! И ко мне тянешься, потому что все эти твои «достойные» ничего не могут дать кроме сраных хороших манер! Признавайся, Дем, скучно с ними? Тоскливо? Поэтому и подсел на меня? Завис?

После этой фразы его глаза меняются. В них проскакивает что-то… жуткое.

* * *

В этот момент у Демида гудит телефон. Он достает его, равнодушно сбрасывает звонок, при этом не спуская с меня задумчивого взгляда. Сканирует, пробираясь под кожу. Оценивает. Делает выводы… подписывает приговор.

— Ты переоцениваешь свое значение в моей жизни, — выдает настолько спокойно, что у меня лопается где-то за грудиной, — я откажусь от тебя так, словно никогда и не знал.

Настолько больно, что хочется отшатнутся, но я стою, вцепившись побелевшими пальцами в перилла, морщусь и, кажется, не дышу.

Снова его телефон. В этот раз Демид отвечает:

— Слушаю.

До меня доносится размытый мужской голос. Я пытаюсь придти в себя, найти остроумный ответ. Сказать хоть что-то, но голос пропал. Штормит.

Я откажусь от тебя…

Почти выворачивает наизнанку. Я не знаю, что делать. Как исправить. Как заставить его забрать эти слова обратно. Мне жутко. Меня трясет. Я еще никогда и ни с кем не расставалась. Я не умею этого делать. Я не хочу это делать!!!

Мне кажется, что сейчас меня свалит инфаркт, а он… просто уходит.

Сукин сын просто разворачивается и уходит, продолжая разговаривать со своим собеседником!

Запоздало понимаю, что перегнула. Меня будто вытряхивает из своего собственного тела. Вижу все со стороны. Наглую, всклокоченную себя, уверенную, в собственной неотразимости и незаменимости. И взрослого мужчину, которому такие выкрутасы нахрен не сдались.

Доигралась! В этот раз окончательно.

Словно в прорубь с головой. Перехватывает дыхание. В кожу впиваются миллионы иголок. Я не хочу, чтобы он уходил. Не хочу, чтобы забывал. Я им дышу.

Живу нашими встречами, взглядами, прикосновениями.

Словно робот иду следом, не отрывая взгляда от широких плеч. Хочется умолять его, чтобы остался, чтобы простил. Обещать, что все пойму и исправляюсь, даже несмотря на то, что внутри нестерпимо больно, когда он бьет словами, не жалея. Я почти готова это сделать, но вспоминаю его «ты переоцениваешь свое значение в моей жизни». В голове снова что-то щелкает, и включается защитный механизм. Тот самый, который заставляет сыпать глупостями и раздувать грудь в мнимой гордыне.

— Ну и катись! — шиплю вслед достаточно громко, чтобы он услышал.

И он слышит. Замирает возле машины, едва взявшись за ручку. Мне кажется, что сейчас его выдержка даст сбой, и он рванет обратно, чтобы наказать. Черт побери, я даже рассчитываю на это, мечтаю до искр в голове.

Боже, как я хочу быть с ним рядом. С недовольным, ворчливым педантом, чопорным занудой. С ним с любым… Не уходи, пожалуйста…

— Думаешь, ты один такой? В костюме и с крутой тачкой? — продолжаю сыпать глупостями, забивая последние гвозди в крышку гробы наших отношений.

Кто-нибудь заткните меня. Выкиньте в реку, чтобы охладилась и пришла в себя.

Барханов криво усмехается, качает головой и садится в машину. Наши взгляды напоследок пересекаются, и в его нет ни единого отголоска сожалений. Демид Барханов не привык жалеть о ерунде. К сожалению, в этот раз ерунда — это я.

Он уезжает, а я остаюсь на набережной. Вокруг люди, но я одна. Совсем. И тот холод, что расползается по легким не убрать никому.

— Катись ты к черту, Замороженный, — зло стираю слезу, сорвавшуюся с ресниц и обжегшую кожу влажным ядовитым прикосновением, — катись ты к черту!

Я не буду из-за него реветь. Ни за что. Подумаешь мужик. У меня их еще столько будет, что только успевай выбирать.

Убеждаю себя, а глаза по-прежнему печет, и губы начинают предательски подрагивать. Ну уж нет. Ни за что!

Не достоин!

Набираю номер Алены.

— Привет, пропащая, — радостно приветствует она.

— Привет, дорогая, — мой голос нарочито бодр. Звенит от поддельной радости, но подруга не слышит горечи, спрятанной на дне. — Приглашение на сегодняшний вечер в силе?

— Конечно, — она шуршит фантиками от конфет, потом раздается громкий смачный глоток. Сладкоежка пьет чай. Я бы с удовольствием выпила чего-то покрепче. До поросячьего визга. Чтобы забыться.

— Я с вами.

— О-о-о, — только и тянет она, сладко причмокивая, — а твой властный арбузер тебя отпустит?

— Властный арбузер сегодня отправился в отставку.

— Давно пора, — одобряет подруга, — а то раскомандовался тут. Хрен с горы.

Внутри всплеск возмущения. Мне хочется сказать, чтобы она помалкивала, потому что никакой это не хрен с горы, а мужчина, которого ей не видать, как своих ушей. Потом вспоминаю его последние слова и несостоявшийся протест распадается на осколки.

— Да какой там хрен. Так… кочка на ровном месте, — вру, выворачиваю все так будто это я его бросила, а не он меня. Ни за что не признаюсь, что все наоборот. Что это меня вышвырнул за шкирку как котенка. Плешивого, бестолкового, не способного приучиться гадить в лоток.

— Правильно. Нормального себе найдешь.

Это и был нормальный. Самый нормальный.

Давлю в себе сентиментальную идиотку, которая снова собирается пустить слезу.

— Так что насчет вечера. Где? Куда? Во сколько?

— Встречаемся в десять у Ксюхи и погнали.

— Отлично.

Бросаю телефон в сумку и решительно ухожу с набережной. Нос высоко задран, глаза наглые, походка от бедра. Непробиваемая, классная. Вся жизнь впереди. Надо только перевернуть страницу и не оглядываться.