Глава 62

Мир рухнул в один вдох.

Я не кричала. Крик застыл где-то глубоко — в груди, в горле, в том самом месте, где живёт дыхание. Я дралась. Вырывалась. Царапалась. Вонзала ногти в руки, рвала ткань, кусала губы до крови, лишь бы не дать им того, что они хотели. Лишь бы не стать ещё одним обрывком их памяти. Ещё одной «шледи», которая «сначала царапалась, а потом просила ещё». Но я бы не просила. Мне проще было бы умереть. Подонок навалился на меня — тяжёлый, пьяный, с дыханием, отравленным вином и похотью. Его пальцы впивались в мои плечи, будто хотели вогнать меня в саму кровать, в матрас, в тень, утопить в грязи своих мыслей и желаний.

И вдруг — грохот.

Не просто стук.

Не просто скрип двери.

А взрыв.

Дверь вылетела из петель. Дерево разлетелось в щепки. Воздух вздрогнул от нечеловеческой ярости.

Тело, что давило меня к шелковым простыням, взвилось в воздух — не поднятое, а вырванное, как сорняк из земли, безжалостно, с такой силой, что я почувствовала, как ветер хлестнул по щекам. Эллинер стоял посреди комнаты, как ураган, сорвавшийся с цепи. Его грудь вздымалась. Изо рта вырывался пар, будто он уже не дышал воздухом, а сжигал его изнутри.

Его глаза — две щели, вертикальные, как у хищника в ночи. Кожа на скулах натянулась, и сквозь неё проступила чешуя — тёмная, почти чёрная. Не узор. Не иллюзия. Настоящая. Живая.

— Ты сказал… что? — прошипел подонку, которого держал за горло.

Мерзавец задыхался, брыкался, но не мог вырваться. Его ноги болтались над полом.

— Эллинер, подожди, это шутка! Просто игра! Мы же… — начал он, но не договорил.

Генерал бросил его.

Не в дверь. Не на пол.

В окно.

Стекло разлетелось в брызги, как лёд под копытом. Осколки сверкнули в свете люстры. Крик оборвался на полуслове. Тишина. Секунда. Другая. Двое дружков, не сговариваясь, бросились к двери. Без криков. Без попыток оправдаться. Просто — побежали, как крысы. Им не хотелось ждать своей очереди. И снова тишина. Она накрыла комнату тяжелым покрывалом. Только снег шуршал за окном, да дыхание генерала — рваное, звериное, будто он сдерживал пламя ярости в груди.

Я видела, как в спальню врывался снег. Холодный, белый, невинный.

Как стоит посреди комнаты разъяренное чудовище. Горячий пар его дыхания смешивался с ледяным ветром улицы. Эллинер не бросился в погоню. Но я чувствовала, что он убьет их. Не сейчас. Позже. И я никогда не узнаю, как и где это произошло.

Генерал сделал шаг в мою сторону. Потом ещё один. Тяжело опустился на край кровати, будто его ноги отказывались держать вес собственной ярости. Его рука — дрожащая, с когтями — медленно потянулась к моему плечу.

Я не отстранилась, глядя на чудовищные когти. Не могла. В тот момент, когда рука коснулась моего плеча, она стала человеческой. Пальцы коснулись разорванной ткани осторожно, почти благоговейно — как будто боялся, что я рассыплюсь, если он двинется слишком резко. — Дита… — выдохнул он. Имени хватило.

В следующее мгновенье он сорвал меня с постели, прижал к себе так, будто хочет вдавить в свою плоть, спрятать в рёбрах, где я стану частью его сердца — и тогда никто, никто, даже он сам, не посмеет дотронуться до меня.

Я чувствовала, как дрожит его горячее тело. Не от холода. От ярости, которую он загнал внутрь, чтобы не пугать меня. Я прижала ладонь к его груди — и почувствовала, как под кожей бушует жар. Как будто в нём — целый вулкан, который он сдерживает ради меня.

Снег врывался в комнату, цеплялся за расстёгнутый алый мундир, таял на его чешуйчатых скулах и растрёпанных волосах. Я чувствовала, как его сердце колотится под моей щекой — быстрое, горячее, почти звериное. Эллинер сделал вдох и закрыл глаза. Словно пытался погасить собственное пламя усилием воли. Ещё один вдох. И на меня смотрели глаза не зверя. Человека. Узоры на скулах исчезали с каждым глубоким вдохом. Я чувствовала, как под пальцами дрожит его кожа. Как бешено колотится сердце — не от страсти. От ужаса. Его ужаса. За меня.

— Ты… — прохрипел он, и его голос был пропит дымом и болью. — Ты в порядке?

Я не могла ответить. Губы дрожали. В горле стоял ком из слёз, страха и облегчения, которое было острее самой боли. — Больше… никогда… не смей… — прохрипел он, и голос его дрожал не от ярости. От страха. — Не смей молчать. Не смей терпеть. Не смей думать, что я не услышу. А я… Я прижалась к нему и впервые за эти дни перестала дрожать.

Потому что теперь его тело говорило. Зверь внутри. Я чувствовала его… И он говорил со мной. Без слов. Но я его понимала. Он сказал, что если бы весь мир обрушился на меня — он бы заслонит меня собой. Даже если для этого придётся обернуться драконом и сжечь всё дотла. Я посмотрела на его лицо. Тень чешуи, как будто дракон внутри не хотел уходить. — Всё хорошо, — выдохнула я, желая помочь. — Ничего не случилось. Ты успел… — Зачем ты это говоришь? — послышался хриплый голос, а меня опалило жарким дыханием. — Я… я хочу тебе помочь успокоить… его, — прошептала я, чувствуя присутствие зверя совсем близко. — Ты не успокоишь его, — прошептал генерал. — И он не уйдёт. — Почему? — прошептала я. — Потому что он хочет тебя.