Глава 7

Снег падал, как в сказке. Мягкий. Бесшумный. Сказочно-белый. Каждая снежинка — будто прощение неба за то, что я позволила себе стать жертвой.

Я шла. Босиком в домашних туфлях, с гвоздём в кармане и письмом в руке. Холод уже пронзил кожу до костей, но боль в ухе на холоде слегка приутихла.

Но была и другая боль.

Та, что жгла изнутри. Не физическая. Стыд.

Почему я не сопротивлялась? Почему не схватила кочергу и не ударила мужа, пока он тащил меня к камину? Почему молчала, когда он назвал меня украшением? Почему не закричала, не упала, не убежала — тогда, сразу?

И вот за это мне было стыдно. Стыдно за то, что я дала себя в обиду.

Я не была слабой. Я просто… верила. Верить — это тоже форма мужества. Но сейчас, в этом снегу, она казалась мне глупостью. Постыдной глупостью, от которой хотелось закрыть глаза и спрятаться куда-нибудь в темный уголок.

В домах горели окна. В каждом — уют. Свет. Нарядные венки на стеклах и дверях. Тени за занавесками — кто-то смеялся, кто-то пел, кто-то обнимался. Перед чьим-то домом стояло множество карет. У кого-то гости. Дома жили. А я шла в никуда. Без имени. Без прошлого. Без права на боль.

Я остановилась у кованых ворот особняка. Адрес на письме был верен. Мистер Герберн. Западный квартал. Дом с драконом над воротами.

Подняла глаза. Там, на арке — дракон. Золочёный. С раскрытой пастью, грозной, предупреждающей.

Я обернулась. Хотела увидеть свои следы в снегу.

Пусть хоть что-то, что докажет: я здесь была, я прошла этот путь. Но выпавший снег уже сгладил всё. Следов не было. Словно сама зима стёрла моё прошлое. Словно я уже не та, кем была час назад.

— Ну что ж, — прошептала я, выдыхая облако пара изо рта. — Пусть так.

Я прошла по аллее и поднялась по ступеням. Руки дрожали. Не от холода. От страха: а если письмо промокнет? Если чернила размажутся? Если меня не пустят? Тогда куда? Я лучше замёрзну на улице, чем вернусь.

Я громко постучала.

Сначала — тишина. Потом — смех. Где-то наверху. Женский, звонкий, с хрипотцой. И скрип — будто качели… или кровать… Свет в окнах горел ярко. У ворот стояла карета с гербом на чёрной лакированной дверце. Роскошный вензель буквы “М” был украшен драконом.

Дверь открылась, пока я рассматривала карету.

Передо мной стоял дворецкий — моложе мистера Брука, но с тем же взглядом: видящим всё, говорящим ничего.

— Вам… — начал он, но осёкся, увидев моё лицо, мокрые ресницы, кровь на воротнике.

Я не сказала ни слова. Просто протянула письмо дрожащей рукой.

Мистер Герберн узнал почерк на конверте. Быстро сорвал печать.

Пробежал глазами. Его брови дрогнули. Потом — резко отступил.

— Проходите быстрее! — прошептал он, оглядываясь, будто боялся, что нас подслушают. — Боги… Как вы дошли в таком виде?

Я шагнула внутрь.

Тепло ударило в лицо, как пощёчина. Холл был… невероятен. Мрамор. Золото. Хрустальные люстры, отбрасывающие блики на стены, увешанные старинными гобеленами. Даже дышать здесь казалось дерзостью.

— Сюда, — сказал он, взяв меня за локоть — осторожно, как хрупкую вещь.

Он провёл в небольшую комнату у кухни — тёплую, с печкой и запахом корицы. Поставил свечу на стол и налил чашку горячего ароматного чая.

Пока я сидела и согревала руки и пыталась согреть душу, дворецкий снова перечитал письмо — медленно, вдумчиво.

— Как мне к вам обращаться? — спросил он, поднимая глаза.

Я замялась.

— Как мне к вам обращаться, мадам Альгейда? — спросил дворецкий. В письме, конечно, было имя.

Альгейда.

Имя, что носила жена Вестфалена.

Имя, что прибил к камину, как бабочку на булавку.

Это имя лучше оставить в прошлом.

— Дита… — начала я неуверенным голосом. — Эм… Дита Рейнольдс?

— Дита Рейнольдс, — кивнул он. — Полагаю, вы решили устроиться в наш дом экономкой? У нас очень хорошее жалование. И очень хорошие условия.

— Да, — кивнула я, а я выдохнула, еще крепче сжимая чашку.

И вдруг — сверху.

Смех. Громкий, пьяный, без стыда. Скрип кровати. Мужской голос — низкий, насмешливый: «Кто еще остался без моей любви?» Женский — томный, почти поющий: «О! Господин генерал…»

Я подняла глаза к потолку, как монашка, решив воздать молитвы.

— Это… праздник? — неуверенно спросила я, чувствуя, как щёки горят.

Дворецкий кашлянул в кулак.

— Нет, мисс Рейнольдс. Это… оргия, — ответил он со вздохом. — Не обращайте внимания. Это… обычное явление для генерала Моравиа.

В этот момент я услышала мужской смех. Казалось, так мог смеяться сам дьявол.

Я открыла рот. Закрыла. Сжала в кармане гвоздь — холодный, острый, настоящий.

— Вы сказали Моравиа? — прошептала я, в ужасе вспоминая первые полосы газет.