Глава сто шестнадцатая

Сумасшедшая

Роддом, в котором лежит Танян, почти мне по пути.

Придется сделать небольшой крюк, но мне адски везет не влипнуть ни в какой затор, так что я даже успеваю заскочить по пути в супермаркет, купить фрукты и сок, и у меня в запасе еще достаточно времени для разговора, прежде чем ехать встречать Бармаглота.

Медсестра придирчиво осматривает меня с ног до головы, менторским тоном говорит, что часы приема с четырех до семи, а уже начало девятого, и у меня нет пропуска.

Я была готова к чему-то подобному.

Но Танян почему-то лежит в самой обычной больнице, причем не с самой лучшей репутацией в городе, поэтому я, собирая нервы в кулак, объясняю, что мне очень нужно встретится с подругой, тем более, что сама она знает о моем визите и не против.

— Я буду очень вам благодарна, — протягиваю ей презент, под который кладу эннуюю сумму денег.

Она быстро сует все это в карман, ворчит, что на этаж меня все равно не пустит, но позовет роженицу.

На маленьком пролете между этажами довольно холодно даже в июне, и безжалостно свистят сквозняки, так что я становлюсь поближе к закрытому окну, разглядывая темно-индиговое небо перед самым закатом.

Даже не хочу строить какие-то предположения.

После детского крика я просто спросила Танян, где она. Услышала адрес и сказала, что приеду.

Разговаривать по телефону о чем-то важном — это детский сад.

Тем более — разговаривать об этом с человеком, которого я когда-то называла своей потерянной сестрой, который знал обо мне все, которому я доверяла больше тайн и секретов, чем родной матери.

А сейчас у меня даже злости на нее нет.

Вообще ничего, кроме желания узнать, как она и что вообще с ней произошло за этот год.

Но, когда слышу медленные шаркающие шаги на лестнице и поворачиваюсь, часть вопросов пропадает сама собой. По крайней мере тех, которые о ее прошлом и о тех месяцах, которые мы провели, не разговаривая и никак не пересекаясь.

Она выглядит просто ужасно.

Лицо опухло, глаза красные, как будто она плакала, не переставая, весь этот год.

Она снова заметно прибавила в весе.

Икры располнели, щиколотки тяжелые, как будто этот год Танян прожила за целую жизнь наперед.

Волосы грязно-розового цвета, губы раза в два больше, чем я помню. Явно не обошлось без «наполнителя».

Но на ней какой-то дешевый халат и ни намека на украшения.

Почему-то первым делом бросаю взгляд на безымянный палец правой руки — кольца нет.

Танян замечает это и нервно сует руку в карман, свободной плотнее запахивает полы халата на груди.

Она тоже меня изучает.

И ее большие губы поджимаются, а по щекам снова бегут слезы.

— Это тебе, — показываю стоящий на подоконнике бумажный пакет. — Там яблоки, бананы, яблочный сок. Вроде все, что можно роженицам.

Она неуклюже спускается с последней ступени и становится так, чтобы держаться от меня на расстоянии.

— Не нужно было, — говорит тем же надрывным голосом.

— Отдашь кому-нибудь, — пожимаю плечами. Честно говоря, мне вообще все равно, что она в итоге со всем этим сделает. Я просто поступила так, как считала правильным и нужным, и никакие проявления благодарности в ответ мне не нужны. — Когда?

— Вчера ночью, — после паузы говорит Танян. — Девочка, два девятьсот.

— Поздравляю. — Это, пожалуй, даже искренне. — Как назвала?

Она так на меня смотрит, будто я спросила, с чем она собирается ее готовить.

Снова подвисает тяжелая пауза.

— Андрей… — Танян сглатывает. — Он правда не у тебя?

— Я же здесь — как он может быть у меня? — Понимаю, что, наверное, нужно как-то сразу в лоб все высказать, обозначить свое отношение ко всему этому малобюджетному мексиканскому сериалу, но просто не хочется. Ради кого и чего? — Что случилось, Танян? Я могу чем-то помочь?

Моя бывшая лучшая подруга вздрагивает словно от крепкой пощечины.

Открывает рот, и я даже мысленно готовлюсь встретить волну ненависти, но вместо этого она тянется к другому карману халата, достает оттуда сигареты, зажигалку — и закуривает.

Она точно не курила и даже успешно отучила от этой дурной привычки Виноградова.

А сейчас затягивается как курильщик с двадцатилетним стажем.

— Он сказал, что не хочет ребенка, — говорит Танян, глядя куда-то вниз на лестницу, как будто там стоит призрак человека, который превратил живую веселую девчонку в обрюзгшую несчастную женщину, за год постаревшую лет на сто. — Когда я забеременела — сказал, чтобы я не смела оставлять ребенка. Что он не готов к детям и тем более не хочет ребенка от меня.

Почему я не удивлена?

— Я хотела сделать аборт, — продолжает свою исповедь эта уже почти незнакомая мне женщина. — Два раза приходила, записывалась — и уходила. Потому что, если бы я избавилась от ребенка, тогда бы Андрей просто исчез из моей жизни.

Она выпускает серую струйку дыма и роняет взгляд в мою сторону, как будто ждет, когда же я начну истерить и обвинять ее во всех смертных грехах.

Но, мне кажется, это вообще бессмысленно.

— Даже ничего не скажешь? — в ее голосе горечь борется с иронией. — Будешь святой хорошей Алисой?

— Ты же знаешь, что ни святой, ни хорошей я никогда не была.

— Я с ним трахалась, Алиса.

— Ну логично, что ты не забеременела по сотой связи, — не могу удержаться от колкости.

— Он мне всегда нравился, — Танян идет ко мне, как будто хочет раздавить аурой своей злости на весь мир, а меня — в особенности. — Когда ты привела его в клуб, помнишь? Я уже тогда поняла, что мне нравится этот мужик и что я его хочу. Что он должен быть моим, потому что он был таким…

Она делает жест рукой, как будто рисует что-то на невидимом холсте.

— Мудаком? — подсказываю подходящее слово.

— Какого никогда бы не смогла себе позволить такая убогая серая мышь как я, — кривит губы. — Потому что всегда, всю свою жизнь, жила в тени красивой обаятельной Алисы и подбирала объедки с ее стола. Я знала, что если мне и обломится нормальный мужик, то это будет кто-то из твоих бывших или кого не захочешь ты. А то что Андрей тебе не нужен, у тебя на лбу было написано. Вот такими, — отмеривает высоту в свой рост, — красными буквами. Ты бы все равно его бросила — и тогда я могла бы забрать его себе. Мне нужно было время, чтобы появился повод с ним встретиться.

Теперь понятно, почему она так старалась не дать мне от него уйти.

Не из большой заботы о подруге.

А потому что ловила свою счастливую звезду.

— Он говорил тебе, что у нас просто дружеская договоренность? — с каким-то легким превосходством спрашивает Танян. — Когда приглашал в кафе? Что у нас просто план по возвращению тебя ему?

Киваю, уже догадываясь, что услышу в ответ.

— Мы с ним трахались, Алиса. Просто так, без обязательств. Это я придумала. Был хороший повод.

— Мне все равно. — Правда все равно.

Я не знаю ни эту женщину, ни того человека, о котором она говорит.

— Он изменял тебе все время. — Она продолжает свой акт унижения. — Спал с Диной, спал еще с какой-то своей бывшей. Спал даже со своей сводной сестрой!

— Господи. — Хочется выблевать всю эту мерзость.

— Наверное, забыл упомянуть, что они не кровные, да? Я тоже не сразу узнала, верила, что ездит помогать трудной сестренке устраивать свою жизнь. А он ее трахал. Просто потому что у них тоже «свободный секс без обязательств» уже много лет. И когда он встречался с тобой — все было так же. Утром он мог спать с тобой, а вечером — с ней. А потом опять с тобой. И иногда — вообще с кем захочет.

Мне гадко от всего этого.

Но еще гаже от того, что Танян говорит все это в надежде причинить мне боль.

Унизить.

Поставить на один уровень с собой.

Только это — не так. И никогда так же не было.

Я забираю у нее сигарету, тушу об низ подоконника и бросаю в урну.

— Хватит дымить, — говорю жестко и даже грубо. — И так хуево выглядишь.

Минуту Танян смотрит на меня пустым и безразличным рыбьим взглядом, потом тянется к карману за новой сигаретой. Демонстративно, как будто этими идиотскими выходками причиняет вред и боль мне, а не гробит свое здоровье.

Жду, пока закурит, затянется.

Отбираю сигарету, тушу и отправляю в мусорное ведро.

А когда снова пытается запустить руку в карман, успеваю ее опередить — достаю сама, зажигалку выбрасываю сразу, а сигареты у нее на глаза переламываю и сминаю.

— Да пожалуйста, — пожимает плечами Танян, но видно, что ее это очень злит. — Ты больше никак не влияешь на мою жизнь, умница и папина доченька, которая думает, что, сделав что-то хорошее, хоть когда-нибудь отмоется от клейма любовницы женатого мужика.

— Конкретно ты можешь думать обо мне все, что хочешь, — не даю ей повод ликовать. Мне действительно уже давно все равно, что и кто обо мне думает. Тем более люди, которых я добровольно и осознанно оставила в своей прошлой жизни. — Но дымить как паровоз матери новорожденной не стоит. Если ты сама настолько опустилась, что не в состоянии это понять — я тебе помогу.

Бросаю взгляд на часы.

Пора бежать, потому что нужно оставить в запасе время на случай пробок.

Танян пытается что-то сказать, но я останавливаю ее, отрицательно качая головой.

— Заеду завтра — поговорю с твоим врачом.

— Что? — не понимает Танян.

Я уже стою внизу лестницы, но все-таки задерживаюсь и поворачиваюсь для ответа.

— Думаешь, Андрей сюда заявится? Хочешь перед ним хвостом покрутить? — Ее снова несет куда-то не туда, но распаляться и тратить на это свои нервы, пожалуй, точно не стоит.

— Хочу поговорить с педиатром, который принимал малышку — у ребенка маленький вес, ей наверняка нужны какие-то особенные условия и уход. Точно не в этом месте.

— Это — мой ребенок! Не лезь к нам! — Она краснеет от бешенства. Странно и неприятно смотреть, как по перекошенному от бессильной злобы лицу текут слезы. — Тебя кто-то просил?!

— Нет, — спокойно отвечаю ей. — Но, если у малышки нет отца и почти нет матери, кто-то должен подумать о ее здоровье и благополучии. Просто потому, что может и хочет это сделать. А что будет с тобой, мне, если совсем честно, вообще насрать.

Грубо, да. Но за год в этом бизнесе и мире людей, которым все равно, чья ты дочь и что еще «зеленая» и на тебе легко можно нагреть руки, учишься понимать, что вежливость, как и любовь, нужно давать лишь тем, кто этого действительно заслуживает.

Точно не бывшим подругам, не уважающим себя настолько, чтобы превратиться в такое…

— Он все время меня твоим именем называет! — снова вдогонку орет Танян. — Чтоб ты…

Я не слышу, потому что уже выхожу за дверь и иду на пост дежурной медсестры.

— Кто-то приносит ей сигареты. Думаю, это запрещено?

Видимо, пока я общалась со своим прошлым, она успела пересчитать сумму моей «благодарности за хлопоты» и явно не собирается шипеть. Улыбается почти заискивающе.

— Это, конечно же, запрещено, — уверяет с видом человека, который знает правила назубок.

— Пожалуйста, если вам не сложно, проследите за тем, чтобы этой роженице больше ничего не передавали. Хотя бы до завтрашнего дня.

— Обязательно, — энергично и усердно кивает медсестра.

— Я могу поговорить с врачом, который наблюдает новорожденную?

Через минуту она протягивает мне листок с именем и фамилией врача, часами посещения и даже его личным номером. Я говорю, что заеду завтра к часу и, если это возможно, прошу передать мою просьбу встретиться с ним.

Ребенок не виноват в том, что его родители — моральные уроды.