Глава четырнадцатая

Сумасшедшая

— У того малахольного на тебя силенок не хватит, — плотоядно ухмыляется Бармаглот.

— Вам давно пора сходить к врачу, Марк Игоревич, — болтаю ногами. Ну и что, что играю в Лолиту? Кто из нас хоть раз в жизни не мечтал просто отрываться, быть собой и делать то, что хочется, а не то, что правильно? Мне, по крайней мере, хватает смелости принимать себя такой, какая я есть. — Проверить зрение.

Он все-таки двигает ко мне.

Медленным шагом матерого волчары.

У меня щекочет где-то в области пупка.

Что я творю? В зале меня ждет красивый классный мужик, а я здесь дразню Бармаглота, который мне нафиг не нужен.

— Значит, Лолита, да? — Миллер проводит рукой по моему колену.

От прикосновения шершавой грубой кожи мурашки искрами по коже.

Пытаюсь, но не могу удержать дрожь.

— Нравится напрашиваться, Заяц?

Рукой выше — по-хозяйски, вообще без тормозов. Мужик захотел — мужик взял.

Большим пальцем под складки платья, по внутренней стороне бедра.

— Я кричать буду, — предупреждаю я. Голос ломается на полтона, но все же.

— Очень недвусмысленно звучит, Зай, — рокотом около моих губ.

Без предупреждения — жестко разводит мне ноги, вталкивает между ними бедра.

— Вообще охуевший?! — ору я. Наотмашь куда-то кулаком ему в плечо. Твердо — рука ноет где-то даже в локте.

— Ну, вот мы и перешли на «ты», Зая, — ухмыляется так, словно уже отымел меня во всех позах. — Всему тебя учить. Так что запоминай. — Ладонь двигается выше, пальцы замирают у кромки белья. — Урок первый: дразнишь взрослого мужика — будь готова, что он тебя выебет. Рано или поздно.

— Руку убрал, — огрызаюсь в ответ.

— Урок второй: права качай своим субтильным щенкам. — Еще немного пальцем в сторону, по полоске белья между складками.

Жмурюсь до боли и красных точек за веками.

Еще раз кулаком в плечо, но это уже вообще ни о чем.

Теперь я понимаю, почему у него баб — целый табун.

Энергетика, чтоб его. Когда каждой клеткой тела чувствуешь — этот мужик умеет трахаться.

— Урок третий, Заяц. Когда кончаешь — смотришь мне в глаза. Мне так кайфовее.

Что он несет?

Но я даже не сопротивляюсь, когда отводит ткань в сторону и пальцами — мне между ног.

Там влажно. Мое тело чувствует: этот мужик знает, что делать, оно готово к такому подарочку.

— В глаза, Заяц, — приказным, мать его, командирским тоном.

Я с трудом разлепляю веки.

Ведет как будто пьяная.

У Марка зрачки растеклись по всей радужке. Настоящее лунное затмение в глазах: чернота в тонком серебряном кольце, и меня туда утягивает.

В последний раз вяло бью его ладонью по плечу. И пальцы сами комкают рубашку, тянут на себя. Но он же здоровый мужик — такого не подвинуть и не сдвинуть, пока сам не захочет. А ему нравится быть вот так — типа, он просто наблюдает.

Сейчас последний шанс его послать.

Но я теряю его, когда твердые длинные пальцы сжимают мои складки, потирая между ними вставший от возбуждения клитор.

Выдыхаю громко, без тормозов, потому что его влажный от моего возбуждения палец уверенно толкается в меня.

У меня уже очень долго никого не было.

Я мокрая абсолютно, и еще более абсолютно возбужденная, и хоть это грубое вторжение причиняет небольшую боль, удовольствия от него несоизмеримо больше. Сразу без остановки, Марк добавляет еще один палец и буквально вталкивает их в меня.

Ору, какая он тварь.

— Конечно, Зай, — возле моих губ хрипло и сдавлено. — Но член у меня намного больше.

Я злюсь, что уступила.

Что поддалась, даже если это вообще ничего не значит.

И кусаю его за щетинистый подбородок. До хруста за ушами от крепко сжатых челюстей.

Я сокращаюсь вокруг его пальцев. Сдавливаю их, чтобы каждый толчок внутрь был максимально плотным.

Частая дрожь волнами по телу. Соски напрягаются под тканью. Так больно трутся, что зубы сводит.

Я мотаю головой, когда Бармаглот перестает трахать меня пальцами, но через мгновение снова всхлипываю от острой вспышки удовольствие, потому что он надавливает на клитор, трет по нему мягко и одновременно сильно. Ритмом выкручивая мое удовольствие на какую-то новую высоту.

Сильнее и сильнее, пока мне не начинает казаться, что я вся теку ему в ладонь.

Собственный пошлый стон отражается от кафельных стен, возвращается и ударяется в барабанные перепонки, заглушает грохот музыки.

Пульсации прошивают живот насквозь.

Марк нажимает на клитор и до упора, до самой ладони, вгоняет в меня оба пальцы.

Судорожно, ловя первые искры оргазма, сжимаю его руку бедрами.

Осознаю, что смотрю ему в глаза, когда сама насаживаюсь навстречу.

Пытаюсь закусить губы, чтобы не кричать, но все-таки кричу.

Кончаю, поднимая бедра навстречу его руке.

Пульсирую вокруг его пальцев.

Так жестко и ярко, как, кажется, никогда в жизни.

Мне нужно время, чтобы восстановить дыхание.

Но близость Бармаглота неприятно подавляет, как будто он, пользуясь моей слабостью, вторгается в меня, но теперь уже куда-то под кожу, просачивается вместе со своим проклятущим запахом дымной лаванды через ноздри прямо мне в кровь.

Отпихиваю его, спрыгиваю на пол, мысленно уговариваю не шататься, потому что колени предательски дрожат. Ничего удивительного — последний оргазм с мужчиной у меня был… давно. А тем более с мужчиной, с которого можно сцеживать тестостерон и продавать за сумасшедшие деньги одиноким женщинам.

Поворачиваюсь к зеркалу: поправляю платье, привожу в порядок волосы. Отматываю бумажное полотенце и кое-как подтираю самые ужасные потеки косметики. Миллер стоит сзади и рассматривает меня с видом голодного хищника, который не прочь еще раз загрызть газель.

— Ничего не хочешь мне сказать, Заяц? — Он первым нарушает молчание.

— А должна? — Пожимаю плечами, выбрасываю скомканный кусок бумаги в мусорное ведро и поворачиваюсь к нему, уже полностью контролируя каждое свое слово, каждую мысль и каждое движение.

— Может, хватить уже играть? — снова рыкает Бармаглот.

— Я не играю, Марк Игоревич. Просто не думайте, что подаренный девушке оргазм — это что-то очень уникальное, доступное исключительно вам и стоящее целого жертвоприношения. Это… просто физиология. В ваши годы и с вашим опытом пора понимать такие элементарные вещи.

Вот кто бы меня спросил — зачем я снова дергаю этого гада за усы?

В одном Миллер прав — я действительно играю с ним. По какой-то уже больной привычке.

Как там в песне у великолепной Мари? «Значит, пора завязывать…»

— Поехали со мной, Заяц, — почти ласково. — Обещаю, трогать тебя не буду, пока сама не попросишь.

Но там, где у Марка Миллера включается типа_ласка, у обычного мужчины это что-то вроде «мысленно стукнул по голове и за волосы потащит в пещеру». Я вообще не представляю этого мужика нежным, внимательным и заботливым.

Я снова широко улыбаюсь.

— Марк Игоревич, я здесь с другим мужчиной — вы же видели, да? И это… маленькое приключение ничего не значит. Все самое интересное и приятное у меня еще впереди. Но точно не с вами.

— Ты же не блядина, Зай, — снова сует руки в карманы, и я замечаю, как на его здоровенных ручищах от напряжения вздуваются вены. — Ты же не прыгаешь от одного мужика к другому. Хули корчишь Эммануэль?

А вот сейчас мне хочется ему врезать.

Влепить так, чтобы целую неделю — а лучше две — носил на роже след моего «возмущения».

То есть ты, мудак, пошел за мной и устроил вот это все, рассчитывая, что я теперь вспомню, что порядочные женщины не трахаются с разными мужиками, сяду у окошка и буду ждать, когда Марк «Свет Солнышко» Миллер взойдет на сером небосклоне моей жизни?!

— А у нас с вами не было никакого секса, Марк Игоревич, — с огромным трудом подавляя злость, напоминаю я. — Понимаю, что в вашей богатой сексуальной практике было много святых женщин, которые молились на каждый оргазм от вас, но я — простая смертная, и сама решаю, когда, как и с кем мне спать.

Я бы еще до фига всего ему сказала, чтобы не мнил себя подарком судьбы, но даже у меня включаются тормоза, когда замечаю, как Бармаглот поджимает губы, и как злой алый румянец ложится на его скулы.

Поэтому, не прощаясь, почти бегом несусь к двери.

Слава богу, сразу справляюсь с защелкой и выскальзываю наружу: обратно в грохот музыки, в тяжелый, почти потный запах клубной жизни и к мужчине, который стоит того, чтобы терять от него голову.

Андрей удивленно осматривает мое лицо. Наклоняется к уху, пытаясь перекричать грохот музыки, спрашивает, что случилось. Я вру, что мне стало плохо от пары коктейлей, мой несчастный живот скрутила рвота и что если он срочно не уведет меня отсюда, я, скорее всего, просто умру. К счастью, его не нужно просить дважды, и мне невыносимо приятно чувствовать, как Андрей уверенно держит меня за руку и ведет к выходу, своим плечом, как волнорезом, разрезая плотный строй танцующей толпы.

Я не вижу, но чувствую тяжелый взгляд в спину.

Наверное, именно так ощущается прицел винтовки в спину убегающему кролику.

Бармаглот знает, что из клуба я ухожу с другим.

И плевать.

До самой стоянки Андрей, как маленькую и нерасторопную, ведет меня за руку. Не спешит, чтобы не пришлось спотыкаться, пытаясь за ним успеть.

И даже почти мило сопит.

Останавливается около машины, распахивает дверцу сзади, но я даю понять, что все не настолько плохо, чтобы ехать в горизонтальном положении, и сама усаживаюсь на переднее сиденье. Он обхватывает мое лицо ладонями и внимательно изучает, словно может по глазам прочесть, чем я на самом деле занималась в женском туалете на протяжении десяти минут.

Очень тяжело не отвести взгляд.

Гад ты, Бармаглот! Мудак и тварь! Потому что… чтоб тебя…

Я же правда не сука.

— Может, в больницу? — волнуется Андрей.

Энергично мотаю головой и, хоть часть моей головы требует сказать, чтобы отвез меня к себе (мы оба знаем, чем это закончится), подчиняюсь тому слабому чуть не задушенному моим негодованием голоску, который просит взять паузу.

— Отвези меня, пожалуйста, домой, — прошу убитым голосом. — Мне, правда, совсем не хорошо.

Андрей — живой мужчина. И даже его хорошего воспитания не хватает, чтобы скрыть разочарование. Естественно — на третьем свидании перестают крутить динамо даже девственницы. Но он согласно кивает, садится за руль и включает музыку.

Подвозит до дома, даже помогает дойти до лифта, но не пытается напроситься в гости.

Сдержано, как-то почти по-братски целует меня в щеку и, пожелав выздоровления, уходит.