Глава девяносто вторая

Сумасшедшая

— Уверена, что тебе не нужна помощь? — спрашиваю маму, когда в первые сентябрьские выходные отец, как у него водится, устраивает с приятелями посиделки в своем загородном доме.

Обычно я всегда ей помогаю: и делать заготовки, и приезжать помогать все это готовить, накрывать на стол и потом перемывать гору посуды.

— Солнышко, ты так много работаешь, хоть в воскресенье отоспись!

Мама все-таки смотрит с укором, потому что в последнее время мы мало общаемся. То есть, все больше по телефону и коротко о насущном: здоровье, работе, быте.

А папа… С ним у нас до сих пор натянутые отношения, потому что сначала ему потребовалось время, чтобы свыкнуться с мыслью, что его лучший друг и почти ровесник спит с его маленькой дочурой, а потом — что эта дочура практически сбежала из-под венца.

О том, что Бармаглот сказал всем, что это я передумала выходить замуж за «старого пня», я узнала совсем недавно. От мамы.

Узнала — и снова проревела в подушку несколько ночей подряд.

Потому что, как бы там ни было, жениться на мне раздумал он, и если бы это просочилось — я выглядела бы очень жалко в глазах всех наших общих знакомых. А так они все хором думают, что я просто малолетняя, не оценившая своего счастья дура.

То есть, фактически, правы.

— Мам, обещаю, что скоро станет полегче.

Приобнимаю ее за плечи и жадно вдыхаю аромат простой домашней выпечки: пирожков с вишнями и брынзой, маленьких чесночных булочек. На моей рабочей кухне пахнет все больше корицей, ванилью, медом и заварным кремом.

— Мар… — В последний момент хватаю слово зубами, не даю ему родиться. — Марк там будет?

Мама быстро качает головой, говорит, что вроде как он сейчас много работает, занят новым контрактом — и они с отцом до сих пор немного натянуто общаются, хотя и общаются.

— Я бы все равно не поехала, — пытаюсь храбриться. — Просто не хочу, чтобы они с отцом ругались из-за того, что уже не имеет значения. У него, я слышала, уже есть какая-то новая женщина.

— Прошло уже… достаточно времени, — нарочно не уточняет мама.

— Да-да, целых четыре месяца, — улыбаюсь я.

Для меня — пропасть времени, если вспомнить, что за это время мы ни разу даже не пересеклись, не обменялись ни словом, ни сообщением. И ничтожно мало, чтобы мне хоть немного стало легче. Время лечит? Мое время делает больнее с каждым днем. Раньше у меня была хотя бы призрачная надежда, что он перезлится, успокоится и в какой-то из случайных дней как ни в чем ни было нагрянет в кондитерскую. Может, даже будет ругаться и говорить, что я дура. Я бы все приняла, я бы все выслушала и просто обняла его навеки.

Чтобы больше никуда не делся.

И теперь моя выросшая на этой вере надежда каждый день понемногу умирает. По чуть-чуть, крошечными ломтиками, тает.

А для Бармаглота — это достаточный срок, чтобы найти новую женщину.

И мне даже не за что на него злится.

Потому что… он свободен как ветер.

Уже вечером, когда я пытаюсь как-то забить свое свободное время кулинарными экспериментами, на экране телефоне появляется входящий от мамы. Я кое-как тыкаю в него перепачканными в муку пальцами, включаю громкую связь.

— Алиса, солнышко, выручай!

Она быстро тараторит, что забыла дома сухарики для канапе и не знает, чем их быстро заменить. Мама иногда становится таким ребенком, когда дело доходит до кухни, на которой она никогда не была хозяйкой.

— Порежь батон кубиками, сверху…

На заднем фоне в динамике слышатся мужские голоса.

Один точно отцовский — он еще и покашливает, и я даю себе слово при нашей следующе встрече обязательно вытребовать с него обещание меньше курить.

Еще один голос, кажется, это Кирилл — старый папин приятель, который не упускает случая напомнить, что его сын — всего на год младше меня, и что не зря наши прапрапрадеды устраивали договорные браки.

А потом появляется третий голос.

И мое сердце останавливается.

Потому что это голос моего Бармаглота — я бы узнала его, даже если бы Марк говорил шепотом. У него низкий голос, очень уверенный, очень мужской.

Мурашки рассыпаются по коже огненными искрами, когда он негромко хрипло смеется в ответ на какие-то слова отца.

— Солнышко, я… — Мать, кажется, понимает причину моей внезапной паузы.

— Марик там, — говорю я. Нет смысла спрашивать — я все сама слышу.

— Алиса, он приехал буквально на полчаса, — шепотом отвечает она. — Просто…

— Я привезу сухарики, мам.

— Алиса, не надо!

Я не хочу ее слушать. Не хочу думать. Не хочу делать как правильно.

Я просто очень-очень хочу его увидеть. Даже если он и правда приехал на полчаса, и мы столкнемся на одну секунду, разминувшись на дороге. Пусть так. Пусть хотя бы так.

Впервые в жизни я бросаю всю посуду на кухне, не убираю вообще ничего, только проверяю, выключила ли плиту и перекрыла ли краны. Хватаю сухарики, которые готовила для себя, выбегаю из квартиры, прыгаю в машину и только когда выруливаю на дорогу понимаю, что не переоделась, и на мне до сих пор мой домашний желтый спортивный костюм, носки с принтом из брокколи и тапочки.

И на голове — домашний неаккуратный пучок.

Я никогда не ездила так быстро, как в этот раз. За городом выжимаю такую скорость, что сердце дико грохочет в груди. Не страшно не капли, просто я не знаю, что буду делать, если мы с Бармаглотом разминемся. Поеду к нему домой? Чтобы… что? Наткнуться там на его новую «Заю»?

Или, может, он приехал… вместе с ней?

У меня больно и колко сжимается сердце.

Нет, конечно нет. Это же мужские посиделки, у них свой кодекс — никаких женщин, кроме хозяйки дома, потому что она угощает, и дочери, потому что она на подхвате. Не помню, чтобы кто-то когда-то нарушал это правило.

Когда подъезжаю к дому, на улице уже темно и снова пахнет дождем. Осень в этом году какая-то как назло депрессивная: седая, дождливая и холодная. Сырость пробирает глубоко, до самых костей.

Я кое-как поправляю волосы, стряхиваю пятна муки с одежды и выхожу.

Во дворе нет знакомого мне внедорожникак Марка.

Но есть новенький черный «Гелендваген». Бармаглот не говорил, что собирается менять машину, но я бы не удивилась, потому что даже сейчас легко могу представить его за рулем этого монстра. Наверняка то еще вышибающее дух зрелище.

Из беседки слышна музыка — что-то мужское, от чего хочется приложить ладонь ко лбу и удрученно покачать головой.

В доме свет горит только на первом этаже.

Никого не видно, только как будто из-за дома тянет дымом.

Там, где у нас поленница.

Там, где Бармаглот меня впервые поцеловал. И где он первый раз стал «Мариком».

Он стоит в полоборота. В одной руке — сигарета, другой прижимает к уху телефон.

Привычного маленького хвостика волос уже нет — просто сбритый почти под ноль затылок и длинная косая челка низко падает на глаза.

На нем какой-то мешковатый свитер, похожий на те, в которых качки ходят в спортзал. Ворот неприлично широкий — его как будто вообще нет — и сполз с плеча.

Клыкастые черепа демонов на его смуглой коже смотрят на меня как будто с презрением. Или с насмешкой?

«Ты загорел, Бармаглот. Возил свою новую женщину на пляж под пальмы? А у меня даже маникюра нет и прическа старая…»

Он как будто слышит мой внутренний монолог и немного поворачивает голову.

Глаз за челкой почти не видно.

И тлеющий кончик сигареты как-то дьявольски подсвечивает его лицо, очерчивая острые контуры и грани.

— Привет, — еле-еле выдавливаю из себя. Между нами пара метров, а как будто выжженная пустошь. — Загар… тебе очень идет.

— Привет, Алиса, — без улыбки отвечает он. Потом показывает на телефон и добавляет: — Я немного занят. Важный разговор.

— Да-да, — пячусь спиной назад, чуть не падая. — Прости, я не хотела… не знала… Прости…

Захожу за дом, прижимаюсь лбом к холодной каменной стене и проклинаю себя за то, что приехала.

Даже тротуарная плитка под ногами больше радовалась моему появлению, чем Бармаглот.

Несколько минут во мне перетаскивают канал два совершенно противоположных чувства. С одной стороны, хочется поскорее прыгнуть в машину и умчаться подальше, чтобы потратить остаток жизни на стирание этой минутной встречи из памяти. С другой — та Алиса, которая когда-то умела послать его, если позволял себе лишнего, снова напоминает о себе и требует вернуться, врезать по роже и сказать, что он мудак и козел. Просто так.

И пока я играю в Билли Миллигана[1] и пытаюсь успокоить обоих, отчетливо слышу, как Бармаглот говорит кому-то в трубку:

— Сегодня не приеду… Сорян, солнце.

Солнце?

Мое сердце сжимается от боли.

Мозг стучит в набат и требует поскорее уносить ноги, пока еще я жива, пока пациента еще можно спасти. А чертово упрямство злым ядовитым голосом шепчет: «Что еще за «солнце»? Кто его новое «солнце»?

— Но голая фотка зачет, — хрипло посмеивается Бармаглот. — Ну… Ты всегда можешь попытаться еще, когда я был против?

Это звучит как разговор взрослого содержания.

Это звучит так, что мое сердце медленно и неумолимо покрывается ледяной коркой с шипами внутрь. Болит так сильно, что ноет плечо.

Это и есть его «важный разговор»?

Это что-то важнее меня?

Он смеется тем самым низким грудным смехом, от которого у меня всегда тянуло между ног и хотелось выпрыгивать из одежды даже если мы просто стояли в машине на светофоре и слушали по радио выдержки и стендап-шоу.

Только теперь этот смех не мне. Не для меня.

[1] Билли Миллиган — американский гражданин, один из самых известных людей с диагнозом «множественная личность» в истории психиатрии. Расщепления личности Миллигана насчитывали 24 полноценных личности