Глава девяносто четвертая

Сумасшедшая

На сборы мне нужно минут десять.

Я же приехала, в чем была. Только забегаю в ванну, чтобы полотенцем подсушить еще влажные после душа волосы.

Пишу маме записку, что поехала домой и как-то трусливо не дописываю, с кем. Когда утром станет понятно, что Бармаглота тоже нет, а мой «Ровер» стоит во дворе, вопросы пропадут сами собой.

Когда выхожу, Марик уже сидит в машине — «Гелендваген» и правда его, и как только я сажусь на соседнее с водителем сиденье, и мой взгляд падает на его лежащие на руле пальцы, заледеневшее от боли сердце начинает слишком стремительно оттаивать.

Ему правда идет эта машина. Не знаю, будет ли правильно так говорить, но есть вещи, созданные друг для друга. Даже если они придуманы в разных концах вселенной.

Бармаглоту идет этот немецкий «полутанк».

И эта спортивная толстовка.

И косая челка.

И плечо, которое торчит из ворота, которое хочется прикусить зубами. Сильно, чтобы на смуглой коже остался след. Чтобы никакое Солнышко не думало, что оно имеет право на этого мужика.

Ну и что, что я — эгоистка? Я не верю в высокую философию о том, что если любишь человека, то желаешь ему счастья, даже если он счастлив с другим. Я хочу, чтобы мой Бармаглот был счастлив со мной.

Только не знаю, как сказать ему об этом, потому что даже сейчас, когда она ждет, пока я поудобнее устроюсь в кресле, даже не смотрит в мою сторону. Как будто я просто случайный, подобранный на дороге пассажир. Раньше он бы уже сто раз сожрал меня глазами.

Когда заводит мотор, все-таки поворачивается в мою сторону и я, глупо улыбаясь, тянусь к ремню безопасности. Дрожащими пальцами пристегиваюсь.

На темной трассе, когда дом остается позади, снова начинается дождь: мелкий, ненавязчивый, зудит монотонными каплями по лобовому стеклу. Шелест «дворников» навевает мысли о тех весенних вечерах, когда Бармаглот заезжал за мной после работы — и мы ехали в ресторан, а потом катались по городу, заедая шедевры кулинарного искусства картошкой-фри и запивая сладкой «колой». Я говорила, что, если мы и дальше будем так же кататься, моя задница перестанет помещаться в его машину, а Бармаглот очень сексуально усмехался и, когда приезжали домой, жестким сексом вышибал из меня все лишние калории.

— Это солярий, — первым нарушает молчание Бармаглот. — Работы до хуя. Но я бы рванул на недельку куда-то на острова.

Мне хочется сказать, что я бы тоже хотела на острова. Вместе с ним: валяться под пальмами совершенно голыми, пить кокосовое молоко прямо из ореха и читать друг другу книги про джедаев и ситхов.

Но вместо этого просто киваю, как болванчик.

Господи, я же раньше могла нести всякую чушь, флиртовать, провоцировать, делать то, что явно заслуживало звания «безбашеной стервы», а сейчас как язык в одном месте застрял — ни слова ни сказать, ни даже звука.

Заклинило. Переклинило. И выключило.

Но все же через пару минут набираюсь смелости и спрашиваю, можно ли подключить свой «ipod». Не то, чтобы мне не нравилась непонятно откуда взявшийся в его колонках джаз, но обычно мы всегда слушала скандинавскую «тяжесть» и даже подпевали ей в унисон. И это было что-то очень наше, что вот так, нарушая закон приличия, притягивало друг к другу сорокалетнего бизнесмена и двадцатичетырехлетнюю глупую капризную девчонку.

А этот джаз, он, наверное, слушает с кем-то другим.

С другой?

Я проглатываю ревность, потому что Марик кивком разрешает подключить свой плеер и выбрать музыку самой.

Первые гитарные аккорды вызывают на его сосредоточенном лице мрачную ухмылку.

И я, чуть-чуть приободрившись, все-тики рискую начать разговор.

— Знаешь, дела в кондитерской идут очень хорошо. — Наверное, стоило бы о погоде. Но мне не хочется в который раз говорить о том, как я зависима от вот таких меланхоличных дождей, в особенности в последнее время. — Все, как ты говорил. А я тебя не слушалась. Мы поменяли меню и…

— Юля рассказывала, — перебивает он, доставая сигарету и прикуривая от зажигалки. — Ты молодец.

Сдержано, но без лишней сухости.

Видимо из сострадания к темным кругам у меня под глазами — в последнее время я сплю мало и плохо. То есть, почти совсем не сплю.

— Я хотела сказать… — Сжимаю в кулаках немного растянутую на коленях ткань домашних штанов. — Твои советы, все до единого, мне очень пригодились. Прости, что была упрямой и думала, что знаю, как будет лучше. Тарталетки с ромом и кокосовыми слайсами явно не то, что хотят есть школьники, а маленькая кондитерская — точно не то место, куда заглядывают гламурные селфи-герл, так что…

Я внимательно слежу за выражением его лица.

Ищу хотя бы намек на то, что где-то там, глубоко внутри? еще остался тот мужчина, который когда-то укрывал меня вторым одеялом, чтобы не мерзла, и поздно ночью мог запросто достать хоть из-под земли мои любимые роллы.

Смотрю — и не нахожу.

И мне становится так страшно, что начинает колотить мелкая дрожь и стучат зубы.

— Замерзла? — Бармаглот регулирует климат-контроль, и в салоне «гелика» становится теплее.

Но мне вряд ли лучше, потому что нервы натянуты слишком сильно.

Потому что все, во что я продолжала верить все эти месяцы, стремительно и бесследно просачивается сквозь пальцы прямо сейчас.

Уже… слишком поздно?

Уже… совсем-совсем все?

Бармаглот неожиданно притормаживает у обочины, выходит, что-то ищет в багажнике, и я не сразу понимаю, что происходит, когда через пару секунд дверь с моей стороны открывается — и мне на колени опускается теплый плед.

— Не заболела? — Что-то похожее на беспокойство в его взгляде определенно есть.

Но он бы точно так же смотрел на любую женщину, которая в его машине трясется от холода. Просто потому что так воспитан. Потому что мужчина без проблем с самоопределением, и у него нет проблем с тем, чтобы проявить заботу о тех, кто слабее.

Я подтягиваю плед выше к плечам, еле-еле выжимаю улыбку благодарности.

Не потому, что мне все равно. Как раз совсем не все равно! Но на душе так погано, что сил хватает только чтобы не разреветься.

— Все в порядке, — говорю тихо, все еще надеясь хотя бы на что-то в ответ. — Просто мне явно нельзя сочетать алкоголь и сигареты.

— Не кури больше, Алис, — он кажется строгим, как папочка. В плохом смысле этого слова. — Эта дрянь убивает легкие и сокращает жизнь.

— Сказал курильщик со стажем, — не могу не ответить я.

— Поверь, мои легкие мне за это не благодарны.

— Если бы мы делали только то, за что нам благодарен наш организм, то цивилизация остановилась бы на уровне развития каменных копий и добычи хобота мамонта, — улыбаюсь я. — Хотя, знаешь, я думаю пещерные женщины были теми еще модницами в шубах из мамонтовых шкур.

Он, наконец, улыбается.

Мимолетно, не наигранно, а потому что ему нравится то, что я говорю.

И ему так идет эта улыбка с ямочками на щеках, что тот мой внутренний ремень безопасности, наконец, не выдерживает нагрузки и лопается. Внутренняя сила толкает меня навстречу Бармаглоту. Это просто импульс, как будто я качнулась вперед совсем без намека, а просто потому что так получилось.

Прямо сейчас мой большой татуированный мужик мог бы просто сгрести меня в охапку, сжать подбородок, сказать миллион раз, какая я конченная дура — и просто поцеловать.

Но… это, кажется, уже не мой злой татуированный мужик, потому что он просто захлопывает дверцу машины.

И, уже не проронив ни звука, подвозит до самого дома.

Я молча отстегиваю ремень, выхожу, сдержанно благодарю за плед и «работу таксиста», а потом на негнущихся ногах, как циркуль, шагаю по ступеням крыльца.

Никто не идет за мной, потому что Бармаглот даже не глушил мотор, и, как только я берусь за ручку входной двери, машина отъезжает.

Кажется, теперь я и стала той самой «маленькой дочкой его друга».

Даже не обращая внимания на бардак на кухне, бреду в спальню и прямо в одежде и носках забираюсь под одеяло.

Укрываюсь с головой.

Это… совсем конец?

Когда через пару минут на экране телефоне всплывает входящее сообщение, даже не сразу понимаю, сплю я или нет. Потому что это абонент «Бармаглотище» и с его фоткой.

Вытираю слезы и сопли чуть не по всему лицу.

Шмыгаю носом.

Открываю сообщение.

«Забыла свой плеер, потеряшка»

Я падаю на спину и, как дура из романтического фильма, прижимаю телефон к груди, от радости что есть силы стуча пятками по матрасу.

Потеряшка — это, конечно, не Зая.

Но это… хотя бы что-то.