Глава 4

Оксер

В кофейне при гостинице было пусто. Официант, вежливо изогнувшись, разливал по чашкам кофе, попутно рассказывая, что молоко свежайшее, булочки только что от пекаря, а погода ожидается солнечная и теплая. Граф рассеянно улыбался куда-то в пространство, кивая головой в такт словам, Эдвина обводила пальцем контур кофейной ложечки.

Наконец отец и дочь остались вдвоем.

Город просыпался. Чистильщики обуви раскладывали щетки в ожидании клиентов, двое конных полицейских пересекли площадь, в галантерейной лавке напротив гостиницы принимали товар, из соседней чайной выносили на террасу стулья, и толстый управляющий расставлял их под закрытыми еще зонтиками.

– Суета, – сказал граф, переводя взгляд с утреннего городского пейзажа на Эдвину. Та словно очнулась, отложила ложечку в сторону, повела плечами и улыбнулась.

– Движение есть жизнь, – сказала она, – во всяком случае, так говорил мой учитель философии.

Граф поймал ее взгляд – спокойный, ясный.

– Пусть я не всегда был хорошим отцом… – Начать он хотел не с этого, но слова сами слетели с губ. Эдвина собралась было возразить, но граф сделал предупреждающий жест. – Не спорь. Пусть я не всегда делал то, что должен был, но я никогда бы тебе не навредил.

Эдвина смешалась. Впервые в жизни Валер Дюпри говорил с ней в таком тоне и на такую тему. Она порывисто накрыла ладошкой его запястье.

– Я знаю, папа, – сказала она, – и ни в чем тебя не виню. Просто… просто…

– …кто знал, что так обернется?

– И это тоже, – кивнула Эдвина, – но… Ты мог бы рассказать мне, папа. Ты мог бы мне рассказать всё. Я… я всегда тебе доверяла, и ты мог бы довериться мне.

Граф поцеловал раскрытую ладошку дочери, потянул ее за руку, заставляя встать из-за стола и подойти к нему. Глядя ей в глаза снизу вверх, он сказал:

– Ты обязательно поймешь меня и простишь. Когда будешь растить собственное дитя. Есть вещи, Эдвина, которые трудно, а порой невозможно открыть ребенку.

– Даже когда ребенок вырос?

– Тогда еще труднее. Я боялся, что ты осудишь меня. Я, видишь ли, крайне эгоистичен. – Граф усмехнулся. – А в твоих глазах и подавно хотел выглядеть самым лучшим, самым благородным, самым достойным вельможей.

– О, я понимаю, папочка! – хихикнула Эдвина и поцеловала его в щеку. – Пожалуй, обижаться мне не стоит.

– Вот и славно, – сказал граф. Глядя на свою взрослую и такую решительную девочку, он был горд собой: трудный разговор, которого он так боялся, был позади, его не осудили, его по-прежнему любят и ценят… Он почувствовал прилив бодрости, ему хотелось облагодетельствовать весь мир, совершить подвиг, сделать открытие, на худой конец – внести пожертвование в какой-нибудь благотворительный фонд.

Он расплатился за кофе, оставив щедрые чаевые, и вслед за Эдвиной направился к выходу.

В половине девятого путешественники уже стояли на перроне. Граф Дюпри в сопровождении кузины отбывал домой, Эдвина их провожала. Ее «верная компаньонка», профессор Довилас и Себастьян расположились в привокзальном кафе.

Вечер накануне ознаменовался если не примирением графа и профессора, то хотя бы временным перемирием и принятием общего решения, гласившего: дело в Асти чрезвычайно серьезно, оно не терпит отлагательств, Марк Довилас обязан быть там. Это означало, что его должна сопровождать Эдвина. Валер пробовал что-то возразить, однако дочка проявила характер, заявив, что вместе с Валентиной они уже объехали половину Ольтена и просто мечтают побывать еще и в Белфорде. Марк же поинтересовался у графа, не сомневается ли тот в его порядочности. Дюпри, пожалуй, много бы чего мог ему ответить, но в разговор вмешалась Августа, сказавшая, что подобная поездка, несомненно, расширит кругозор племянницы и ее подруги. От бдительного ока госпожи де Ла Мотт не укрылись взгляды, которыми обменивались Эдвина и Себастьян. Уж этот молодой человек был достоин занять одно из первых мест в списке подходящих кандидатур. Что же касается благоразумия и осмотрительности, то и племянница, и ее подруга уже доказали, что обладают ими в полной мере. На прощание Августа попросила господина Брока передать привет господину Биллингему.

– Доченька, – прошептал граф, украдкой смахивая слезинку, – так не хочется тебя отпускать!

– Что ты, папа, – улыбнулась Эдвина, обнимая отца. – Я уже взрослая. И мне действительно хочется туда поехать. Я тебя очень-очень люблю, папа. И маму тоже – не забудь ей это передать.

– Не забуду, – торжественно пообещал Валер. – Мы, Дюпри, никогда не забываем своих обещаний!

– Только, пожалуйста, – хихикнула дочка, – не нужно на нее никаких чар накладывать!

Валер еще раз прижал Эдвину к груди и отпустил прощаться с тетушкой.

…Валентина взглянула на часы и вздохнула: до отправления их поезда оставался еще целый час, который предстояло как-то занять. Впрочем, в компании Себастьяна время летело быстро. Если бы еще удалось разговорить профессора Довиласа! Но маг предпочитал держаться в отдалении, черкая что-то в блокноте.

Официант расставлял чашки и молочник, когда мимо их столика прошел высокий молодой мужчина, погруженный в невеселые думы.

– Не может быть, – прошептал Себастьян. – Уильям? Он-то как здесь очутился?

– О ком вы, господин Брок? – удивилась Валентина. – Вы увидели кого-то знакомого?

– Да, мне показалось, что увидел. – Себастьян проводил человека пристальным взглядом. – Прошу простить меня, но я должен ненадолго вас покинуть.

С этими словами он оставил задрапированный тканью портрет на попечение Валентины, и почтенный винодел решил, что самое время брать быка за рога.

– Кхм! – Он решительно прочистил горло. – Барышня…

– Валентина, сударь, – отозвалась юная Хельм, гадая, что могло понадобиться от нее Биллингему.

– Вы ведь компаньонка графини?

– Да, сударь, – ответила Валентина, не вдаваясь в подробности.

– Кхм… – Судя по покашливанию, Ипполит Биллингем был несколько смущен. – Скажите-ка, милочка, графиня помолвлена?

Валентина с трудом сдержала возглас удивления, настолько неожиданным показался ей вопрос. Однако она взяла себя в руки и ответила:

– Насколько я знаю, нет, хотя претендентов на ее руку и сердце довольно много.

– Как вы полагаете, – осторожно начал Биллингем, – как вам кажется, у графини есть… м-м-м… скажем так, склонность к моему племяннику?

Валентина Хельм никогда еще не вела разговоры на такие деликатные темы с посторонними людьми. Она растерялась, не зная, как бы не задеть ничьи чувства. Вместе с тем, ей стало до ужаса любопытно. Не заметить взаимной симпатии, возникшей между Эдвиной и Себастьяном, мог только слепой или равнодушный. Валентина от души радовалась за подругу и желала той всяческого счастья. Намерения же, вынудившие господина Биллингема завести такой разговор, были, мягко говоря, туманными. Впрочем, его вопрос вполне мог свидетельствовать о том, что он и сам не прочь был бы женить племянника на графской дочери.

Дальше тянуть с ответом было уже неприлично, и Валентина сказала:

– Полагаю, то есть мне кажется, что госпожа графиня относится к господину Броку с известной долей симпатии. Господин Брок, – добавила она на свой страх и риск, – представляется мне достойным молодым человеком.

– Шалопай он, – вздохнул господин Биллингем. – Виданное ли дело – променять виноделие на бумагомарание. Впрочем, характером он пошел в меня, так что… – Спохватившись, портрет умолк, но тут же продолжил: – Я полагаю, сударыня, в вашей власти прояснить еще кое-что. Я обездвижен, но не слеп и не глух. Меня беспокоит история, связывающая графиню Дюпри и господина Довиласа.

– Увы, сударь, я мало чем могу вам помочь, – сокрушенно вздохнула Валентина. – Мне известно то же, что и вам: профессора и графиню связывают чары. Для жизни это не опасно.

– Но, как я понял, опасно для других, – возразил Биллингем. – Что там говорили, будто госпожа графиня не может выйти замуж?

* * *

Уильям Биллингем старательно делал вид, что два молодых человека в неброской одежде, которые скромно держались поодаль, никакого отношения к его персоне не имеют. Маленький кожаный чемоданчик, свой единственный багаж, он поставил на колени и придерживал одной рукой, вторая же беспрестанно находилась в движении, поправляя то шляпу, то галстучную булавку. Ему казалось, что все в здании вокзала, от полицейского, застывшего у фонтанчика, до кассира, смотрят на него, более того, смотрят неодобрительно, словно сын именитого винодела и наследник его предприятия не имеет права появляться на людях в компании двух сотрудников Безопасности.

– Уильям? – услышал он знакомый голос, повернул голову и воскликнул:

– Себастьян!

– Сегодня решительно день проводов и встреч! – радостно смеясь, сказал Себастьян и обнял Уильяма, а тот дружески хлопнул двоюродного брата по плечу. – Какими судьбами?

– Нет, это я должен спросить у тебя: какими судьбами? – Биллингем-младший немедленно посуровел. – Бог мой, ты ведь наверняка не знаешь, что случилось! Отец пропал! В доме полно… – Он быстро оглянулся на своих спутников и понизил голос. – …полно полиции, полно…

– Уильям, я знаю, – перебил его Себастьян. Немного поразмыслив, он решительно взял кузена под локоть. – Пойдем, тебе надо узнать новости.

– Какие новости? Куда пойдем? – Уильям не сдвинулся с места. – Что с отцом?! Он… умер?

– Он жив, – честно ответил Себастьян. – Он… со мной.

– Черт побери, хватит меня пугать. Где отец?

– Я говорю, пойдем, – сказал Себастьян, увлекая Уильяма за собой.

Двое сотрудников Службы безопасности, мгновенно опознавших Себастьяна, не сдвинулись с места, но из виду теперь уже обоих не выпускали.

– Ты так и не сказал, что здесь делаешь.

– Я ездил в банк, – ответил Уильям. – Представь себе: возвращаюсь домой с конференции, отца нет, в доме полно полиции во главе с генералом, который распоряжается как у себя в казарме. Никто не может мне внятно объяснить, что произошло, почему кругом все разворочено, как после погрома. Слава богу, Анна с детьми еще на курорте!

– Ох, Уильям, теперь ты понимаешь, как я на все это смотрел…

– У дверей толпа, и каждый требует оплату. А в доме ни ломаного гроша, шифра от сейфа я не знаю, у самого в кармане всего сотня таллов. – Уильям уселся за столик, не выпуская из рук черного чемоданчика. – Удалось связаться с управляющим «Национального банка», чтобы он подготовил наличные с моего счета.

– Дядя оценит твою заботу о работниках, – сказал Себастьян, кивком благодаря официанта, принесшего им рюмки со сливовицей.

Он не шутил. Характер у Ипполита Биллингема был не сахар, особенно в том, что касалось ближайшего окружения, но о людях, которые на него работали, он всегда заботился.

Себастьяну понадобилось всего несколько минут, чтобы ввести старшего кузена в курс дела. За последнее время он уже привык рассказывать о происшествии в Асти лаконично, но емко, и Уильям слушал его внимательно, не перебивая.

– …Сам понимаешь, ситуация сложная. Но у меня есть и хорошая новость: со мной едет профессор практической магии, самый лучший на континенте. Он уже работает над этой бедой.

– Ты ему веришь? – Уильям задумчиво потер переносицу.

Себастьян замолчал на мгновение. В отличие от таинственного злодея, напавшего на их поместье, профессор Довилас никаких особых способностей еще не продемонстрировал. Сумеет ли он разрешить эту загадку и вернуть дядюшке его привычный облик? Однако все, с кем он пока встречался, начиная с экс-взломщика с улицы Симона и заканчивая деканом магического факультета, в один голос заявляли: если и есть в этом мире специалист, которому по плечу такая задача, то это профессор Марк Довилас.

– Я ему верю, – кивнул Себастьян. – А теперь идем, я представлю тебя профессору. И еще кое-кому.