7. Узы

Королевские сады мечтают посетить все аристократы, но лишь самые приближённые имеют на это право. А уж в этот вечер насладиться благоуханием гортензий, лилий и жасмина после прошедшего дождя разрешено только официально приглашённым, уже рассаженным на диванчики у фонтана. Сегодня, в мою последнюю ночь в качестве свободной девушки, тут не будет прогулок, негромких разговоров о политике и дымящихся трубок, не будет жеманного смеха фрейлин. Будут фокусники, гимнасты и маленькие дрессированные мохнатые собачки, прыгающие через обручи. И точно так же на потеху публике предстоит играть мне.

– Это издевательство, – вздыхаю я, поправляя струящийся нежно-голубым атласом подол расклешённого книзу узкого платья, первого из свадебных.

Браслеты с мелкими серебряными колокольчиками раздражающе звенят от малейшего жеста. Пока в беседке ещё никого нет кроме нас с Маисой, можно позволить себе не изображать радость. Не притворяться, что мне нравится сидеть тут, отчаянно замерзающей без меховой накидки и едва способной дышать из-за тугого корсета, в котором талию можно обхватить двумя пальцами. На разрисованном ритуальной лазурной краской лице неприятно тянет кожу: вычурные цветки и завитушки на щеках мне совсем не кажутся украшением.

– Это традиции, миледи. – Грустно улыбается Маиса, окидывая участливым взглядом мои заколотые набок свободно струящиеся волосы и розу на груди, словно бант на готовом подарке. – Ночь охоты, ничего не поделаешь. Только предъявив завтра свои права кассиопию, граф Эгертон получит разрешение на обряд.

От скованных в бренчащие браслеты лодыжек по телу уходят мурашки. Если до вечера в спальне Анвара бегал от меня он, то последние дни пряталась от него уже я, забросив даже жизненно необходимые тренировки. И надо сказать, первые сутки и думать забыла о боли: это было потрясающее утро лёгкости и великолепного настроения, объявшего невесомым одеялом тепла. Правда, хватило его лишь до ночи, а после в тело снова вернулось онемение мёртвых мышц. Но провалиться мне прямиком в пасть Харуна, если бы я снова позволила магии помочь, а тем более принялась что-то просить.

Зато даже с некой мстительностью позволила себе вообще не вникать в грядущие проблемы и оставить всё на плечи будущего мужа. Бахвалился своими умениями? Так вперёд, пора их демонстрировать. И к моему бескрайнему удивлению, вопрос с храмом он впрямь решил, уговорив отца провести обряд на центральной площади Велории. Якобы такая прилюдная, народная свадьба будет на пользу текущей ситуации и быстрей донесёт до бунтовщиков вести о вхождении графа в семью короля. Я же слушала эти доводы со снисходительной улыбкой. Отец не возражал, так что завтра нам с ним предстоит пройти прямо по главной улице к уже установленному алтарю.

Была бы моя воля – постаралась бы сделать так, чтобы не видеть Анвара до самой встречи перед чашей кассиопия. Слишком боюсь себя рядом с ним, незнакомки, в которую он меня превращает с каждой встречей. Увы, идиотские традиции охоты на невесту надо соблюсти. Обычай это столь древний, что сейчас уже никто не помнит, появился он до Сантарры или после, и никакие новые веяния вроде зрелищ для публики не отменяют его диковатой сути. Когда-то первые люди именно так и женились: мужчина ловил понравившуюся девушку, и если она давала ему в ответ своё украшение, брак считался состоявшимся. Сейчас порядки претерпели изменения, а «охота» стала развлечением в ночь перед свадьбой, в основном для молодёжи. Невесту наряжают, на запястья и лодыжки вешают что-то звенящее, в зависимости от достатка. А затем жених должен её догнать и снять браслеты, которые и предъявит жрецу до обряда как свои «права» на законную добычу.

Да уж, попробуй-ка побегать в вычурном шелково-кружевном платье до пят, когда корсет мешает сделать лишний вдох. Вот дали бы мне брюки, Шитку и меч – и готова поспорить, что игра бы стала куда честней. С тоской смотрю в сторону тускло подсвеченных фонарями аллеек сада, где вскоре мне придётся изображать этакую пугливую лань. Гадость.

– Не грустите так, миледи. – Маиса подвигается ближе и доверительно берёт меня за руку, привлекая внимание. – Смотрите, вам Эдсель передал подарок к свадьбе.

Она достаёт из-за широкого пояса своего изящного сиреневого платья небольшой свёрток и протягивает мне. Облегчённый выдох: значит, прошедшей седмицы ему хватило, чтобы утихомирить свою обиду. Благодарно улыбнувшись, разворачиваю шуршащую серую бумагу, и на колени падают новенькие обрезанные перчатки тёмно-коричневого цвета из мягчайшей телячьей кожи. Страшно подумать, сколько такое могло стоить для конюха. Хотя, зная Эда, водящего дружбу с массой полезных людей, он наверняка сумел договорился с учеником кожевника. Кружащие запахи цветов, петрикора и лицемерия на миг перекрывает нечто настоящее, и я бы непременно примерила обновку тут же, но для этого пришлось бы снимать кольца, так что с уколом сожаления возвращаю подарок Маисе:

– Они замечательные. Передай, пожалуйста, Эду спасибо, и что я обязательно к нему загляну… теперь уже, наверное, после свадьбы.

– Положить их в шкаф? – понимающе кивает она, приподнимаясь с дивана. Почему-то кажется, что на её милом личике отражается ещё больше грусти, чем на моём. Она в последние дни вообще не сильно разговорчива, но я списываю это на то, что ей тоже нужно смириться с грядущими переменами наших жизней.

– Да, будь любезна.

– Не помешаю вам, миледи? – вдруг раздаётся негромкий лекторский голос у входа в беседку, и разве что у Родерика Белларского хватило бы смелости прийти сейчас сюда. Нарушить положенное невесте уединение, однако, гарантирующее, что нас никто не подслушает. Умно.

– Нисколько, учитель. – Учтиво улыбаюсь я ему и взглядом велю Маисе оставить нас, что она и делает с тактом, присущим действительно сообразительной компаньонке. Что ж, как бы она не мучилась неважным настроением, голова осталась светлой, и это радует.

– Смотрю, вы в довольно печальном расположении духа: давно же Ваше Высочество не звали меня учителем, – задумчиво кряхтит Белларский, приглаживая аккуратную тёмную бородку, в которой с каждой встречей мелькает всё больше седины. – Или же умело льстите.

– Присаживайтесь. Думаю, у нас есть ещё немного времени, чтобы поговорить без свидетелей. Люди наслаждаются представлением, так? – вопрос дежурный, ведь до меня и так доносятся звуки музыки из центральной части сада, то и дело сопровождаемые аплодисментами.

Родерик устало расстёгивает пуговицы парадного парчового сюртука и садится в кресло напротив, с интересом смотря, как я беспокойно комкаю в кулаке оставшуюся от подарка Эдселя бумагу.

– Верно. А я получил вашу записку. Могу предположить, что вы пытаетесь найти во мне пути спасения от нежеланного брака. Но, увы, вряд ли я могу чем-то помочь теперь, когда вы сами дали согласие…

– Речь совсем не о том, милорд, – перебиваю я эти предположения, явно основанные на его осведомлённости о дружбе с конюхом и моём непростом нраве, которому сам когда-то давал огранку. – Вы правы, я хочу просить помощи. Но брак с графом Эгертоном дело абсолютно решённое. – С невесёлой усмешкой приподнимаю руки и демонстрирую бренчащие браслеты, будто кандалы пленницы.

– Тогда я заинтригован. Слушаю вас внимательно, – живые карие глаза на испещрённом морщинами круглом лице загораются интересом. Когда-то, будучи взбалмошной девочкой в его классе, я звала учителя хомяком из-за пухлых щёк и умения запихивать в кубышку самые спелые зёрна. Годы прошли, а ассоциация осталась.

– Не буду ходить вокруг горящего амбара… и скажу прямо. После свадьбы я намерена воспользоваться правом Ятиха, – выпаливаю на одном дыхании, пока голосовые связки не подвели.

Белларский замирает, потрясённо округляя глаза и чуть приоткрыв рот. Терпеливо жду, пока мысль уложится в его понимании, и он начнёт хотя бы моргать. Вместо этого в беседке полушёпотом раздаётся единственный вопрос:

– Помилуйте… но зачем?

– Затем, что отец своим безразличием и пьянством вот-вот уничтожит монархию. Затем, что если буду ждать естественного хода вещей, промедление убьёт меня саму. Затем, что у меня есть планы по изменению порядков в Афлене, и они не могут ждать ещё десятилетие. И затем, что имею право, – гордо вздёрнув подбородок, я пытаюсь вложить неколебимую уверенность в каждое слово.

«Затем, что меня уговорил на безумство будущий муж, амбициозный до глупости», – это остаётся тяжёлым комом в груди.

– Весьма неожиданное желание, не скрою, – бегло оглянувшись и никого не увидев на подходе к беседке, Белларский всё же приглушает тон. – Но если хотите моё мнение: вы не готовы, не опытны и чересчур юны. Я согласен, что король сильно теряет влияние с каждым годом праздной жизни, однако тут нельзя действовать так грубо. Куда вы спешите? Вам всего двадцать, завтра свадьба, которая солидно укрепит ваши позиции, а ещё больше – рождённые наследники династии. Дайте этому всему свершиться, ведите и дальше давно оговорённую между нами политику, заменяя короля на всех важных переговорах. Убедите, в конечном счёте, народ в том, что именно вы – наместница самой Сантарры, лицо страны. И у детей Глиенны не будет и шанса…

– Шанс будет всегда, – истончавшим голосом выдаю я, пытаясь не допустить эти доводы в свои мысли. Здравые доводы, что тут говорить. Если бы учитель знал о том, что говорит с живой мертвечиной. – Пока все мои сёстры не выданы замуж за иноземных принцев, они претендуют на престол. Настоящая борьба начнётся именно сейчас, когда Таиса вошла в лета: будьте уверены, Глиенна сделает всё, чтобы её зятем стал наследник одного из оставшихся четырёх герцогств. А мне придётся спать с открытыми глазами и брать на службу армию дегустаторов.

«Интересно, можно ли быть убитой ядом дважды?» – вспыхивает в мыслях нелепый вопрос. Нервно передёргиваюсь. Мне достаточно подсунуть обычного молока, чтобы я несколько дней выплёвывала кусками желудок.

– Вы будто пытаетесь убедить меня, что приняли верное решение, хотя явно сомневаетесь в нём сами.

Белларский вздыхает и хмурится, сплетая пальцы в замок. Сразу напоминает своим суровым видом, как точно так же слушал мои неправильные ответы на уроках арифметики, и я решительно выпрямляю спину, намереваясь привести все логичные доводы в свою пользу.

– Это будет верно. Игра на опережение. Жизни отца ничего не угрожает, уверяю, и жизням сестёр тоже. Я всего лишь исключу их из уравнения, и даже намерена в дальнейшем удачно выдать их замуж. Стране нужна эта свежая кровь, нужен новый взгляд на давно устаревшие порядки, из-за которых мы и так стоим на грани раскола. Вы не можете не понимать, что грядущий союз изменит очень многое, и суть этих изменений будем отражать я и граф Эгертон. Нам должны верить, а нашу силу – чувствовать на себе, но ни мои, ни его слова не обретут вес, пока мы не станем правящей четой. Афлену нужен мир, ради него я дала согласие на этот брак и ради него же брошу отцу вызов.

По ходу моей речи выражение лица моего собеседника неуловимо меняется: из скептичного и осуждающего в сомневающееся. Он задумчиво потирает гладко выбритый подбородок, а на словах об изменениях его бровь с интересом плывёт вверх. Приободрённая тем, что меня хотя бы не поднимают на смех, нетерпеливо ёрзаю на стуле в ожидании его реакции, и он грузно вздыхает:

– Что ж, на это и правда было бы любопытно взглянуть… Но для попытки использовать своё право вам нужно хотя бы три печати на вотум, а в идеале все пять. И не надейтесь получить одобрение этого безумства от стервы Лидианской, лижущего её пятки Данга и консерватора Нэтлиана, который вообще всерьёз не воспримет женщину с мечом.

– Мне не нужно их одобрение. Только ваше и, если удастся повлиять на кассиопия, то его: раз он верит, что я поцелована Сантаррой, пусть докажет на деле. Учитель, так вы поддержите меня, если на ваш стол ляжет бумага с требованием права кронпринцессы, или нет?

– Я…

– Да или нет? – напираю изо всех сил, потому как время на исходе: уже слышно, что музыка становится всё громче, и скоро к беседке прибудет толпа жаждущих представления подвыпивших отпрысков самых знатных родов.

– Вы – моя воспитанница. – Печально опускаются уголки губ Белларского. – Любимая ученица, и, наверное, лишь я из всех преторов и знаю, на что вы способны. Смелая, упрямая и очень умная, пусть и слишком импульсивная для правителя… Из вас вырастет добрая, мудрая королева. Сейчас же вам не хватит влияния, чтобы удержать в руках страну, а тем более реформировать без лишней крови. Но если рядом будут хорошие советники, проверенные годами опытные люди…

Едва сдерживаю смешок: старый хомяк уже успел оценить риски, посчитать зёрна и занять позицию. Другого я от него и не ожидала – куда бы ни наклонилась чаша весов, он никогда не будет проигравшим.

– Иными словами, если я обещаю сделать вас своим ближайшим советником, то получу печать?

– Всенепременно, Ваше Высочество. – Довольно щурится Белларский и кивает к выходу из беседки: – Позволите проводить? Процессия уже близко. Думаю, сейчас вам лучше сосредоточиться на всех необходимых свадебных формальностях, после которых и будет смысл продолжать эту беседу.

– Хорошо. – Я нехотя поднимаюсь, и на первый же шаг колокольчики на ногах противно звенят. – А будет ещё прекрасней, если завтра на пиру кто-нибудь наведёт кассиопия на мысль о том, сколько надежды видится в новом союзе.

– О, уверен, что не одному кассиопию придёт такая идея. Всё-таки смотритесь вы с графом изумительно и очень многообещающе.

Я принимаю его полусогнутый локоть с вежливой улыбкой, намертво приколотой к лицу на ближайшие часы.

***

После всех хлопков, визгов и напыщенных пожеланий от сестёр и фрейлин увидеть долгожданный взмах алого платка перед носом становится радостью. Наконец-то исполняется единственное и самое настоящее желание: бежать от этого шумного балагана как можно дальше и быстрей. Бросаюсь вперёд, не заботясь ни об остающихся позади гостях, ни о сохранении причёски. Совершенно не приспособленное для быстрого передвижения платье мешает и липнет к ногам, и едва только удаётся скрыться от взглядов толпы за ближайшим поворотом, беспардонно приподнимаю подол и получаю возможность ускориться. Под подошвы туфель тут же летят мелкие камешки гравия, а колокольчики звенят, легко выдавая меня охотнику. Как и задумано.

Да, знаю – это просто игра, часть праздника, потеха для нетрезвых гостей. Все понимают, что добыча на самом деле не сбежит, даже если преследователь будет ленив как зажравшийся кабан. Определение, абсолютно не подходящее в моём случае, ведь никакая фора не спасёт от чёрного сервала. Однако… если эта ночь призвана развеселить, то я не откажу себе в удовольствии увидеть нечто смешное. Не всё одной публике наслаждаться.

Сбегаю с дорожки, шустро протискиваюсь между листьев гортензии, сбивая с них капли дождя. Рывком сдёргиваю с лодыжки первый браслет, поломав застёжку. В тугом корсете совсем нечем дышать, никакая прелая прохлада ночи не помогает, лишь морозит изнутри всё сильнее. Над головой слышатся хлопки крыльев потревоженных шумом птиц. Подошвы вязнут во влажной земле, но это волнует мало. Намотав колокольчики на нижнюю ветку ближайшего куста, удовлетворённо ухмыляюсь: о, я посмотрю, как Анвар будет искать по всему саду свои кхорровы «права» на обряд. Осталось спрятать ещё три, и так, чтобы он не успел меня нагнать…

Но кажется, что за мной вовсе никто не спешит, хотя время великодушного преимущества давно должно было выйти, а хищник выпущен по горячему следу. Прикусив губу от усердия, выпрыгиваю обратно на дорожку и тихо шиплю – туфля-таки застревает каблуком в клумбе, камни больно впиваются в пятку. Болотные духи. Бежать наполовину обутой или босиком? Выбор моментальный. Сдёргиваю обувь со второй ноги и со всех сил швыряю далеко в кусты. С ветки ближайшей вишни вспархивает большой чёрный ворон и укоризненно каркает, уносясь в ночь.

А если успеть раскидать браслеты подальше и рвануть к конюшням? Тогда может получиться вовсе не встретиться сегодня с Анваром, а это уже очень соблазнительная идея. Потому что в его присутствии я больше не доверяю себе и не знаю, что ещё способна ему позволить. Возможно, и консумировать брак, как он того желает… От шальной мысли ещё сильнее учащается дыхание. На цыпочках, как можно тише, бегу по тропинке дальше, взяв направление к яблоневым деревьям в самых укромных уголках сада.

Внезапно звонкое тявканье за спиной перебивает даже мои браслеты. Обернувшись, вижу маленькую мохнатую собачонку, явно из числа тех, что прыгали через обручи перед зрителями. Нелепое и кривоногое лохматое создание семенит вслед за мной, то ли перепутав с хозяйкой, то в инстинкте догнать. И я восторженно ахаю, не веря такой удаче.

– Ц-ц-ц… иди сюда, моя хорошая, – наклонившись, протягиваю руки, подзывая её, и глупая животинка умилительно высовывает язык. Блестят в тусклом свете фонарей глаза-бусинки. – Ну же, я тебя не обижу…

– Тяв! – согласно отзывается она, видимо, очень привыкшая к людям. Подбежав ко мне, виляет куцым хвостиком и подставляет рыжую голову для ласки. Торопливо почёсываю за ухом, уже стягивая с запястий браслеты.

– Ты чудо, какая послушная, – воркую я, торжествующе улыбаясь. Колокольчики в несколько мгновений оказываются на лапах собаки, и она весело ими бренчит, благодаря выучке артистов не пытаясь убрать их зубами. Избавиться от последнего украшения не успеваю: новый шорох со стороны фонтана заставляет резко вскинуть голову. – Беги! – Отправив свою невольную спасительницу обратно к людям, сама вновь подбираю полы платья к коленям и мчу дальше. По сравнению с тем, какой оглушительный звон издаёт собака, браслет на моей лодыжке почти не слышен.

Азарт захватывает, разогревает несколько дней как застывшую кровь: почти что сражение на мечах, только теперь хитрость будет решающим аргументом. Представив, как Анвар с проклятиями носится по саду за бедной скулящей псинкой, едва не хохочу в голос. Нет, теперь нужно быть предельно тихой. Задавив смешок ладонью, после нового поворота среди растительного лабиринта кустов вновь покидаю тропу – камни уже довольно неприятно врезаются в босые ноги. Облегчённо вздыхаю, почувствовав под собой мягкую мокрую траву, которая стелется под недавно закончившими цвести яблоневыми деревьями – запах увядших лепестков ещё не растворился, витая в промозглом воздухе.

Замираю, позволив себе унять скачущий пульс. Вдалеке слышен гомон толпы и шум фонтана, продолжающееся выступление лицедеев и шутов. Всё дальше уходит и звон колокольчиков. Отлично. Осталось просто спрятаться, забросить последний браслет на какую-нибудь ветку повыше, и можно с чувством выполненного долга идти к Эду, дабы вместе посмеяться с этого бедлама. Стараясь как можно меньше брякать, тихонько пячусь к ближайшей яблоне, не отрывая настороженного взгляда от слабо подсвеченной тропы. Шершавый ствол дерева останавливает шаги, и я прислоняюсь к нему, на миг прикрывая веки. Идеально. Вряд ли кто-то мог ждать подобного…

Слышу хлопок птичьих крыльев за спиной, а следом – почти неуловимый резкий свист воздуха. Рывок. Кожаная плеть юркой змеёй оплетает запястья, а затем задирает вверх руки и пришпиливает их к стволу, выбивая из меня потрясённый вскрик.

Нет! Откуда?! Ворон… Ох, какая же я дура.

– Ладно, я понял: делать мою задачу легче никто не собирался, – хрипловатый голос позади неумолимо приближается, и вот я уже ощущаю горячий выдох на шее. Чёрное перо показательно пролетает перед носом, подтверждая, что за спиной только что вернулся в человеческий облик мой охотник.

– Почему ты не гоняешься за собакой? – только и хнычу в досадном поражении, жмурясь от прокатившего по венам тягуче-крутящего притяжения. Едва слышу неповторимый тембр, едва лишь смолистый запах щекочет нос, и тело превращается в натянутую до предела тетиву.

– Потому что летел не на звон, а на стук твоего пульса, – шепчет Анвар где-то совсем близко, но вертеть головой, цепляясь волосами за кору яблони, мне совсем не хочется. – Он грохотал куда громче для того, кто не глух.

Легчайшее касание тыльной стороной пальцев к моей скуле посылает под кожу сверкающие язычки долгожданного тепла. Обречённо закусываю губу, теперь уже зная, что сама буду впитывать столько магии, сколько нужно, чтобы согреться полностью. Это сильнее меня, и возможно, сильнее нас обоих. Гудит в висках.

– Моя принцесса успела соскучиться и остыть. – Явно уловив, что я едва ли не тянусь вслед за его обожённой рукой, он выходит вперёд и обхватывает моё пылающее лицо в ладони, посылая в тело щедрую волну жара, от которой хочется постыдно скулить. – Бедная, замёрзшая девочка. Ты могла прийти в любой момент. И я бы согрел твою ледяную кровь с большим удовольствием для нас обоих.

Его испытующий взгляд сияет в темноте прозрачным блеском, выискивает что-то в моих глазах. Немею, как мышь перед удавом, не в силах вымолвить хоть что-то достаточно едкое. И только через град ударов сердца по рёбрам понимаю, что оно трепещет в жадном ожидании продолжения, восторге касания. Так что признание вылетает само, больше не сдерживаясь в сдавленной корсетом груди:

– Это меня и пугает. То, что я всё больше нуждаюсь в тебе, и что из-за этой кхорровой магии, которую не могу контролировать, лишаюсь выбора. Воли.

– Наконец-то, – улыбнувшись уголком губ, выдыхает Анвар, одобрительно погладив мои щёки большими пальцами и размазав лазурные узоры краски. – Наконец ты признаёшь это вслух. Может, пока у нас такой замечательный рывок вперёд, заодно расскажешь, чего ещё боишься? Что тебя тревожит…

– Помимо того, что ты привязал меня к дереву? – фыркаю я, понемногу фокусируясь на происходящем – хотя бы какой-то частью, той, которая не задерживает взгляд на его выступающем кадыке и не представляет вкус кожи, не любуется тем, как играют желваки на покрытых аккуратной щетиной скулах. Которая не пытается в упоении заурчать, как приласканный зверёк.

– Если не связывать, ты убежишь босиком даже по битому стеклу. Надеюсь, хотя бы завтра тебя не придётся тащить к алтарю на аркане?

– Нет. Но некоторые детали обряда правда станут проблемой.

Я беспокойно мнусь, погрязнув ногами в мокрой траве и вздрагиваю, когда пальцы Анвара устремляются вниз вдоль шеи, отчего непроизвольно откидываю назад голову. Хочется, чтобы трогал ещё. Чтобы не останавливался. Собирал в горле этот пульсирующий комок.

Он придвигается ближе, тянется к моему уху, и я замираю, со свистом выдыхая в ответ. Новая горячая волна покалыванием отзывается в потяжелевшей груди, напоминая, каково чувствовать эти же губы на ней. Бёдра вжимаются в его пах, но уклоняться мне некуда – да я бы и не стала. Он… напряжён? Его зубы игриво смыкаются на мочке, и я тихо всхлипываю от ряби перед глазами.

– Запомни, Виола. На моём пути к тебе не может встать ничего. Ни о чём не волнуйся, просто верь мне, – тугой шёпот превращается в мурашки, и кажется, что распалена до мелкой дрожи не только я. Что вдавливающее меня в ствол яблони тело само вибрирует от соприкосновения ноющей груди с твёрдым торсом. Ткань между нами явно лишняя. – Я хочу тебя. И возьму – взял бы прямо здесь и сейчас, если бы ты не была таким невинным оленёнком. У меня три дня только твои стоны в ушах, и духи песков, какое чудо, что я до сих пор держусь, до сих пор не ворвался ночью в твою спальню. Но я дождусь, чтобы тебя назвали моей. И сейчас мне нужны мои права.

Он вновь завораживает взглядом, растапливая им весь лёд сомнений. Застывает в такой близости от моего лица, что наши губы почти соприкасаются, и пряное дыхание разносится языками пламени по коже. Непроизвольно приоткрываю рот в ожидании чего-то волшебного, сжимаю безвольные закинутые кверху руки в кулаки, царапаясь о кору. Не дышу вовсе. Но Анвар и не пытается нарушить свои клятвы, скользя к талии, цепляясь за вышитые кружева корсета.

– Твои права унесла собака. – Усмехаюсь я, пытаясь его раздразнить. Добиться поцелуя, которым грезила с самого первого бала. Разочароваться и больше не возвращаться к наваждению.

– Не все.

Он мучительно медленно опускается вниз, не отрывая жадного взгляда от моих глаз. Бешено колотит пульс. Анвар обхватывает мои бёдра через тонкий шёлк, требовательно сжимает. Плотней свожу ноги, мечтая усилить давление и отстраниться одновременно. И всё же его признание в грешных желаниях питает смелостью… Не думала, что могу вызвать такие чувства у мужчины. Что на меня можно смотреть вот так: раздевая взглядом, отрывая кусок за куском, и при этом нагло забираться ладонями под подол.

Осторожное касание к лодыжкам кончиками пальцев. Пропадаю в вихре прозрачной радужки, боясь шелохнуться и до боли прикусив щеку изнутри. Вместо того, чтобы снять браслет, Анвар ведёт руку к звенящим от напряжения икрам, щекотно-приятно. Чувствую, как от испарины на лице течёт без того размазанными потёками краска, каплями синевы в декольте. Жарко.

– Я и в первую ночь видел, как ты красива. Не все могут оценить то, что не вписывается в общие рамки привлекательности. Но теперь вижу, что ты – настоящий дар духов, – таинственный шёпот слышится словно из ниоткуда, и я нервно дёргаю ногами, которые всё уверенней гладят шершавые ладони. Богиня, оставь мне хоть каплю воли…

– Не надо лести. Я давно её не воспринимаю, – выдавливаю из себя, силясь только не простонать, когда Анвар невесомо поглаживает кожу на внутренней стороне бедра. Этот взгляд. Он ни разу не моргнул, только чёрные искры голода в его радужке становятся всё отчётливее. И быстрее колотит точка пульса на горле, в которую так хочется впиться зубами.

– Это не лесть. Это восхищение той, кто завтра станет частью меня. Если бы природа получила человеческое воплощение, у неё были бы твои глаза – коварный зелёный омут. Твой запах. Твой вкус. И твой дикий нрав.

Без сил к сопротивлению безнадёжно откидываю голову назад, разрывая туманящий зрительный контакт. Не верю, что он не может зачаровать разум, потому как мой улетучивается в темноту ночи, оставляя только жгучее желание в теле. Мечту о поцелуе на сухих губах. И собственнически оглаживающие ягодицы ладони, то и дело слегка сминающие кожу вместе с шёлком белья. Не вовремя мелькает мысль, что за ходом охоты вполне может подсматривать кто-то слишком любопытный, особенно из крыс Лидианской. На кончике языка играет острота опасности, от которой ещё сильнее проступает влага между ног.

Растаяв в своих ощущениях, замечаю сорванный с лодыжки браслет лишь тогда, когда он звенит в руке Анвара. Усыпить бдительность ему удалось превосходно.

– Это только обряд, который ничего не меняет, – торопливо выпаливаю я, пытаясь цепляться за уничтоженные границы. – Не надейся после свадьбы ночевать в моей спальне.

Тихий, сипловатый смешок дополняется щелчком пальцев, и плеть соскальзывает с моих запястий, устремляясь к кольцу на поясе Анвара. Он выпрямляется и, склонив набок голову, смотрит, как я потираю поцарапанные корой руки.

– Первое правило лжи: поверь в неё сама, иначе лучше не пытаться. Ты лгать не умеешь совсем. – Играючи подбросив в ладони браслет, он прячет его в нагрудном кармане чёрного сюртука. А следом выуживает из него нечто небольшое и продолговатое, завёрнутое в бархатный платок. – Небольшой подарок на завтра. Не знаю, пользуются ли таким в столице, но у нас женщины любят приукрашать себя перед большими праздниками.

– Краска для губ? – удивлённо приподнимаю я брови, когда на свет показывается нечто похожее на маленький восковой карандаш насыщенного винного цвета. Отдалённо знакомое, но не обитающее в моём шкафу. – Не люблю такое.

– Эта понравится. Даю слово.

Он сам берёт мою руку и вкладывает в неё подарок, чтобы у меня не было возможности отказаться. Оглянувшись на тропу, обречённо закатывает глаза и отступает на шаг назад, а ко мне понемногу возвращается способность дышать.

– Иди. Тебе ещё ловить собаку.

– Сама прибежит, – фыркает Анвар, на ходу вытягивая из рукава кончик фейнестреля. Подарив мне последний долгий взгляд, не в пример всем предыдущим ласкам учтиво кивает: – До встречи у алтаря, моя принцесса.

– Тебе повезёт, если я не сбегу.

И даже мне ясно, что колкость скорее привычки ради. Он прав: лгать нужно учиться. Благо, рядом такой великолепный мастер дурить голову.

***

У каждого детство кончается по-своему. Кто-то не знал его вовсе, выживая с младенческого крика. Кто-то скажет, что детство уходит, когда умирают родители. Кто-то – что в момент, когда ребёнок покидает отчий дом. Моё детство кончается сейчас, когда я стою в пышном алом платье на коленях у статуи Сантарры, готовая сделать шаг в неизвестность. Готовая целиком принять на себя ответственность за будущее целой страны.

Всё это полумеры. Детство кончается, когда сам принимаешь решение за себя.

«Богиня, направь на верный путь. Защити от греха, подари свою милость», – зазубренные слова самой простой молитвы под конец вдруг сами дополняются идущей от трясущейся в волнении струны в сердце просьбой: «Защити от чар кровь своей избранницы».

– Нам пора, – разносится эхом от стен пустующего храма зычный голос отца.

– Я готова.

Набрав в грудь пропитанного запахами ладана воздуха, уверенно поднимаюсь с колен и в последний раз гляжу на выдолбленный в камне святой лик под ниспадающим капюшоном. Статуя выполнена невероятно искусно, передавая тончайшие складки рясы и сомкнутые мизинец и большой палец с чуть приподнятыми вверх тремя остальными – перст благословения, коим одарила Сантарра первых людей, сотканных из нитей своего света. Предков правящих династий, носителей чистой голубой крови. Богиня всегда будто смотрит с лёгким укором на пришедших поклониться ей рабов: не потому ли, что после Тритийского переворота жрецы взяли на себя бремя карателей, хранителей мира обоих континентов, обагрив белые одежды? И не потому ли, что древние люди совсем не считали магов грубой подделкой завистливого Харуна… что на самом деле все мы созданы руками праматери, а критичную разницу вписали в священные книги много позже сотворения мира.

За такую ересь меня уже можно сжечь вместе с магами.

Отвернувшись, уверенно направляюсь к выходу, и по каменным полам шуршат многочисленные тяжёлые подолы из слоёв парчи и тафты. В белый цвет рядятся лишь жрецы, а невестам положен алый. Самый яркий и праздничный, самый торжественный. Сегодня помимо усыпанного драгоценными камнями корсета на мне ожерелье с большим рубином, давящее на ключицы, а волосы собраны в высокую причёску и прикрыты красной вуалью вместе с лицом. Я долго думала, использовать ли подарок Анвара, но Маиса, увидев его, в восторге пропищала, что цвет идеален для брачующейся. Так что теперь губы заметно выделяются на фоне бледной кожи.

Отец окидывает меня одобрительным взглядом и подставляет согнутый локоть: именно ему надлежит быть провожатым по центральной улице Велории. Прогулка эта будет неспешной, под звуки скрипки с многочисленных балконов кирпичных домов. А учитывая, как редко в последнее время отец передвигается на своих двоих – у меня будет время и поволноваться, и успокоиться, и вновь затрепетать в страхе предстоящего события. Мы выходим из храма и шагаем по мощёной дороге, сегодня полностью освобождённой от людей. Все жители столицы собрались на площади, здесь же непривычная тишина и пустота.

– Твоя мать бы гордилась тобой сегодня, – вдруг негромко прерывает молчание отец, и я настороженно поворачиваю к нему голову. – Ты такая красивая, и так похожа на неё. Это её своеволие, гордость, сила духа и ум. Порой мне больно смотреть, какой ты выросла, потому что в твоих чертах, в остром носе и разрезе глаз я вижу Эббет…

– Мы никогда о ней не говорили, – в лёгком потрясении шепчу я.

Всё, что я знаю о маме – прилизанные и официальные рассказы престарелых служанок и нянек, набившую оскомину легенду о спасении кронпринца, но ни разу не слышала от самого отца элементарного: кто она, какой была, о чём мечтала и кого любила. Почему сейчас, когда он ведёт меня к алтарю, который станет его концом как короля? Почему не годы назад, когда я плакала от боли в душе и теле в своей холодной башне после очередных насмешек и так сильно нуждалась в маме. Хотя бы в памяти о ней, звучащей теперь, так поздно, так до тошноты бесполезно.

– Я её потерял. О чём тут было говорить. Вместе с ней ушла какая-то важная часть меня… что-то невосполнимое. Даже её имя приносит боль, – он неловко кряхтит на новом шаге, слишком пристально смотря себе под ноги. Яркое солнце слепит, отражаясь от его короны и тёмных сапфиров. А мои глаза отвратительно не вовремя печёт влагой, встаёт в горле едкий ком.

– А как же Глиенна?

– Я полюбил её. Со временем, далеко не сразу. Она была ближайшей подругой Эббет, её доверенной фрейлиной, как твоя Маиса. И я подумал, что вряд ли кто-то заменит тебе мать лучше. Но едва у нас появились свои дети, как что-то пошло не так…

Внезапные откровения едва не выбивают опору под подошвами, и я крепче вцепляюсь в руку отца, лишь бы не упасть. Я не знала. Представления не имела, что моя мать дружила с этой мегерой. Похоже, моё замешательство воспринимается как волнение перед обрядом, и отец подбадривающим, но абсолютно пустым жестом похлопывает меня по пальцам, отчаянно цепляющимся за бархат его пурпурного сюртука.

– Сейчас это уже не важно. Сегодня твой день, и пусть ты считаешь это долгом и повинностью, но я уверен: ты найдёшь своё счастье и опору в лице Анвара. Его растил человек чести, и я говорю не как друг герцога. Если такой мужчина даёт клятву, то нарушить её заставить сможет только смерть. И ты оценишь эту безусловную верность, когда придёт твоё время носить бремя короны, – слишком долгая речь сбивает слова в пыхтение, но слышать их всё равно приятно. Понимать, что поступаю правильно, вверяя магу судьбу Афлена и себя самой.

– Всегда думала, что помимо этих расчётов должно быть нечто большее, – лепечу я, на миг подняв голову и видя впереди собравшихся по сторонам от улицы людей. Тут, на задворках, вдали от алтаря – одни простолюдины, с немым любопытством наблюдающие, как мы вышагиваем в такт музыке.

– Аристократы не женятся по любви, милая. Я однажды попробовал и получил только зияющую рану на всю оставшуюся жизнь, которую не зальёт никакое вино.

Мне нечего ответить, да и сгущающееся количество народа не позволяет отвлекаться. Перед нами расстилается вымощенная снежным камнем площадь, в самом центре которой установлен мраморный постамент. Высокая кованая арка оплетена голубыми розами, а в руках шепчущихся людей мелькают огромные букеты разномастных цветов, заполняющих ароматами воздух. Белая фигура кассиопия под аркой контрастирует с тёмно-бордовым силуэтом, ждущим с покорно заведёнными за спину руками. Вдыхаю глубже, улыбаюсь просто вопреки и киваю каждому, чей взгляд ловлю на себе. Сегодня вся Велория – мои дорогие гости, которые поочередно почтительно кланяются нашей с отцом процессии.

«А она красивая», – доносится через шорох платья и музыку наивный шёпоток.

«Такая маленькая, и уже замуж?».

«Король-то еле плетётся, того и гляди упадёт».

«Мама, почему у неё белые волосы?», – почему-то все эти приглушённые голоса подбадривают шагать куда увереннее. Надо чаще выходить в народ, может быть, переодевшись в простецкие платья. Идея Анвара устроить всё именно так, а не в храме, кажется не просто увиливанием от разоблачения его природы, а очень даже удачным ходом. Нас увидят все, и для всего мира мы сейчас должны быть до идиотии счастливой парой. Сияй, Виола, сияй как можно натуральней.

Я справляюсь. Только когда до алтаря остаётся десяток шагов, колени всё равно начинают дрожать. Клятвы… кажется, забыла всё зазубренное напрочь. Хорошо, что их хотя бы не надо говорить вслух. Ладони мокнут, зато открытые и немного поцарапанные ночью стволом яблони плечи кусает холод. Доведя меня до ступеней, отец коротко целует мою трясущуюся ледяную руку:

– Благословляю, дочь моя.

Он отходит к первому ряду гостей, где собралась остальная династия и преторы. С явным облегчением плюхается на подготовленный золочёный стул и утирает влажный лоб платком. Успеваю перехватить абсолютно ничего не выражающий дымчатый взгляд Глиенны, и от внезапного понимания перехватывает горло.

Подруга. Фрейлина. Доверенное лицо, наверняка знавшее, что моя мать была колдуньей. И умирающее ещё в утробе королевское дитя, первенец, сгубленный отравой магического толка…

«Ты. Это сделала ты», – проносится ядовитой стрелой в голове. Я подозревала всегда, но лишь сейчас могу быть в том уверена. Ей нужна была корона и постель короля. Но почему тогда не хотела убивать Эббет, пытаясь уничтожить лишь ребёнка? Неужели попытка в милосердие? Привязанность госпоже? Верность?

Мелькнувшая перед носом приглашающая раскрытая ладонь возвращает из этих тяжёлых мыслей в реальность, где я слишком долго мнусь у постамента. Я покорно принимаю крепкую руку, поднимаясь по трём ступеням длиной в бесконечность. Уже ставшая ожидаемой волна тепла отогревает пальцы. Строгий тёмно-бордовый сюртук Анвара украшен вышитым переливающимися нитями гербом с соколом, пуговицы отливают золотом. Но ещё ярче светятся прозрачные глаза, и на миг верится, что он рад абсолютно искренне. Что восхищение при взгляде на моё слабо прикрытое вуалью лицо настоящее.

– Дети Сантарры! – торжествующе гремит бас кассиопия, едва мы занимаем свои места по сторонам от стоящей на алтаре широкой медной чаши с водой. – Мы собрались здесь, дабы свершился благословенный союз сердец, душ и семей. Соединились в одну нить две жизни, смешав кровь перед ликом богини. Да станет свет этого дня свидетелем их нерушимых клятв, – жрец простирает вверх руки, будто пытается поймать яркий луч, и кольцо претора переливается на его сморщенном пальце.

Все шёпотки окончательно стихают, будто от сторонних звуков отрезает невидимая стена почтения таинству обряда. Моргнув, я повторяю жест Анвара, протягивая раскрытые ладони над чашей. Больше невозможно смотреть куда-то ещё, и только прозрачные глаза напротив занимают всё пространство. Настолько спокойные и уверенные, что и я позволяю себе расслабленно выдохнуть за миг до того, как поперёк ладоней проскальзывает острое лезвие. Чуть заметно дёргаюсь от боли, сдерживая шипение.

– Кровь к крови, душа к душе… – заунывно, нараспев читает молитву кассиопий, разрезая и руки Анвара. Тот, кажется, чуть заметно улыбается, не шелохнувшись, когда нож проходит по коже.

Опустив взгляд, вижу, как в чашу льются тонкие струйки: моя голубая кровь и его, тёмно-алая. Окунув клинок в воду, кассиопий размешивает её, пытаясь создать воронку, и к моему удивлению, разного цвета дорожки упрямо не сливаются в одну. Что ж, этого я и боялась. Съёживаюсь от напряжения, уловив, как задумчиво хмурится жрец. И лишь спустя бесконечно долгие, тяжёлые удары сердца жидкость в чаше наконец-то становится однородной, мутно-фиолетового цвета.

– Рука к руке. – Продолжается обряд, и мои пекущие болью ладони придвигаются к рукам Анвара. Рана соединяется с раной, напряжённо поджимаю губы, чтобы не выдать, что приятного в этом мало. – И клятва к клятве…

«Виола», – внезапно зовёт в голове твёрдый голос, почти так же, как когда его послания передавала бабочка, только теперь это вовсе речь без слов. Удивлённо приоткрываю рот: нет, я знала, что клятвы брачующиеся произносят только мысленно, но что при этом слышат друг друга? Однако мягкая улыбка напротив приносит немного порядка: – «Не все. Только маги».

И пока я осознаю это, взгляд Анвара становится непривычно стальным. Исчезает замершая в ожидании толпа, кассиопий и даже чаша, только один звук эхом отдаёт в затылок, и от каждого слова покрываюсь мурашками, дрожу всё сильнее.

«Виола Артонская, я клянусь тебе в верности. Клянусь, что отныне буду защищать тебя даже ценой своей жизни. Что не оставлю тебя и не предам. Теперь ты моя семья. И в этот самый день я клянусь, что сделаю тебя королевой Афлена».

Все заготовленные слова испаряются. Не чувствую боли в царапинах, которые нас сейчас соединяют, лишь горячее, пульсирующее покалывание. И дикое ощущение, будто только что мне отдали весь мир, а я стою, не зная, чем расплатиться. В сомнениях, что он впрямь услышит, сбивчиво и несмело мысленно произношу свою спонтанную клятву, далёкую от заготовленной:

«Анвар Эгертон, я клянусь тебе в верности. Клянусь, что не предам тебя и не раскрою твоей природы людям. Что принимаю её, принимаю тебя целиком. И что научусь тебе доверять», – кажется, что-то важное и подходящее в этом всём было, потому что он на миг прикрывает веки, забирая мои обещания.

Мы размыкаем руки, и кассиопий поливает их водой из кувшина, смывая в чашу остатки крови. Мысленная связь тоже прерывается, но осадок остаётся, как и останутся шрамы. Хлопки народа и свистки разносятся по площади, торжествующе летят на постамент лепестки и, как положено, пригоршни сахара в ноги – на сладкую жизнь. Развернувшись лицом к людям, с улыбкой откидываю вуаль с лица. Теперь можно. Последняя глупая деталь перед тем, как сойти с постамента и начать выслушивать поздравления: у самых ступеней рядовой жрец в белом капюшоне подносит блюдо с грубой ржаной лепёшкой, которой положено накормить друг друга.

Нерешительно останавливаюсь и понимаю, что мой беглый взгляд на Анвара абсолютно просящий: избавь от этого, ты обещал. Обещал, что я могу не переживать ни о чём. Он едва заметно кивает и спокойно отламывает кусок лепёшки – я даже вижу кхоррову розоватую начинку.

Пальцы немеют, и это совсем не от кровопотери. Среди кружащих лепестков, вновь зазвучавшей музыки и аплодисментов показать свою болезность не хочется совсем. Но мне просто некуда деваться, так что как можно смелее отламываю кусок и замираю: нет никакого специфичного запаха моей отравы.

Верить ему? Кажется, я только что поклялась именно в этом.

Первой подношу к его губам лепешку, и он безропотно позволяет положить её в рот. В прозрачных глазах явными искрами кружит смех, так что не пытаюсь уклониться от его руки и решительно смыкаю зубы на своём кусочке, мысленно готовясь потерять сознание ко всем болотным духам от такого нарушения запретов.

Желе. Вишнёвое желе вместо мяса, сладостью тающее на языке. От облегчения, что я могу это проглотить, едва сама не смеюсь в голос. Жаль, что выражением лица не передать всю глубину моей благодарности и то, как внезапно хочется обнять его за помощь. Зато можно потянуться к руке и осторожно переплести пальцы. Крепче, теплее – раны снова, намеренно соприкасаются.

«Спасибо».

Слышу Анвара в своих мыслях, уже этого не пугаясь, а ожидая с волнительным трепетом:

«Не за что, моя принцесса».