4

Осознание того, что я даже в мыслях вот так… просто назвала Льера мужем, заставило сердце забиться чаще. Особенно когда он коснулся моих волос, почти собранных в высокую прическу.

– Вы что-то хотели? – поинтересовалась я.

– Мы с тобой уже давно на «ты», Лавиния.

Я хотела сказать, что всегда перехожу на «вы» (привычка, крепко сидящая во мне с детства), когда волнуюсь, но решила, что это будет лишнее. Совершенно точно лишнее, потому что ни капельки я не волнуюсь.

С чего бы?

– Хорошо, ты что-то хотел?

– Да. Безумно хочу провести этот день с тобой.

Я даже не нашлась что ответить, а Льер уже скользил пальцами по моим волосам. Подчиняясь магии, пряди расплетались, ложились на мои плечи мягкими волнами. От этих прикосновений все внутри переворачивалось, на коже вспыхивали огненные цветы. Можно сказать, что меня он почти не касался, но в этих неприкосновениях было больше откровенности, чем даже в тех ласках, которые я помнила.

– Чтобы провести со мной день, обязательно разбирать мою прическу? – спросила я, и голос даже не дрогнул.

– Обязательно, – сказал он, пропуская волосы между пальцами. – Вечером состоится бал…

– Да, очередной праздник.

Про бал у элленари мне нравилось говорить гораздо больше, хотя сами балы не нравились (по крайней мере, ни один из них для меня пока не задался).

– Ты не можешь себе представить, что для нас значит возрождение Аурихэйма.

– Отчего же? Могу, – кивнула я. Полог безмолвия прокатился над нами, заключая в кокон, за который не пробьется ни единого звука. – Но если все было так просто, зачем Золтеру требовался от меня ребенок?

Льер глубоко вздохнул. Он подался вперед, поставив ладони на столик. Между нами оставались считаные дюймы, и его близость чувствовалась так остро, что мне невыносимо хотелось сократить это расстояние, стереть его, уничтожить. Почувствовать его пальцы на своих обнаженных плечах.

Лишь усилием воли я заставила себя сосредоточиться на нашем отражении и на своем вопросе.

– Золтер ни с кем особо не делился своими планами, – произнес он. – Говорил только то, что считал нужным.

Да неужели.

– Помимо этого, о возрождении Аурихэйма пока говорить рано. Жизнь уже просыпалась однажды… ненадолго, но потом снова сошла на нет. Сегодня ко мне должны прийти с первыми донесениями о том, что происходит с Пустотой. Сегодня вечером я должен буду рассказать об этом всем.

Он говорил так, словно это для него ничего не значит, но я понимала, что на самом деле это значит многое. Элленари, которые чувствуют первые ростки жизни в умирающем мире, сейчас с надеждой ждут первых весточек. Первых счастливых весточек о том, что им больше не нужно будет вести обратный отсчет. Каково это – быть бессмертным, но знать, что твой мир с каждым днем медленно, но верно уходит за Грань?

– Мы, – сказала я, глядя ему в глаза. – Мы расскажем об этом всем.

Кажется, Льер такого не ожидал, потому что по лицу его прокатилась волна чувств. Черты Золтера смягчились, на миг даже показалось, что сейчас я увижу совсем другое лицо.

– Как скоро станет понятно, что происходит? – поспешила сменить тему.

– Недели будет достаточно.

– Ты поэтому объявил неделю веселья? Чтобы у твоих подданных не было возможности…

Я хотела сказать «переживать», но поняла, что слово «переживать» – не совсем то, что подходит для элленари. Или, наоборот, теперь уже подходит? Правда, в следующий миг я осознала, что говорю с Льером не просто как с мужем, но как с повелителем, и мне стало окончательно не по себе.

– Почему ты носишь личину Золтера? – спросила прямо. – Почему, если ваш заговор удался? Почему, если было столько недовольных, если…

– Не спрашивай меня об этом, Лавиния.

– Почему?! – Я вскочила, вынужденно оттолкнув его, и мы оказались лицом к лицу. – Что такого в этом простом вопросе?

– Ничего. Или все. – Льер смотрел мне в глаза. – Поверь, если я не говорю об этом сейчас, значит, на то есть причина.

– Причина? Твое нежелание говорить правду. В сочетании с ним слово «поверь» звучит очень странно. Равно как и твое предложение начать все сначала. Нельзя начинать отношения с недоверия, Льер.

Я смотрела ему в глаза и ждала, смотрела и ждала до тех пор, пока не осознала: ничего не дождусь. Черты Золтера вновь стали жесткими, взгляд – таким, каким он должен быть.

– Что ж, значит, пусть все остается как есть, – резко произнес он.

Чего я ждала, спрашивается?

– Как вам угодно, – ответила, улыбнувшись. – Будьте любезны пригласить ко мне служанок, пусть они вернут мою прическу в то состояние, в котором она находилась до вашего визита.

– Для того чтобы приглашать служанок, у тебя есть фрейлины.

Подчиняясь его магии, лопнул созданный мной полог безмолвия, Льер развернулся и вышел, оставив меня наедине с воспоминаниями о том, как его пальцы скользили по моим волосам, и странным горьким чувством, суть которого я не могла уловить, как ни пыталась.

Классический бал элленари вызывал у меня желание побыстрее с него сбежать, но сегодня все было по-другому. Никто не обнимался по углам (не говоря уже о чем-то большем), никто не смотрел на меня как на «смертную». Ирэя – не в счет. Она сопровождала меня с таким лицом, словно не прочь была свернуть мне шею. В том, что она не прочь, я не сомневалась, но ее присутствие меня совершенно не беспокоило. Гораздо больше беспокоила Амалия, которая выслушала мои слова с каменным лицом и с видом оскорбленного достоинства сообщила, что ради меня готова на все. После этого я в очередной раз уверилась, что желание приблизить ее к себе в качестве фрейлины было преждевременным.

В частности, потому, что сегодня мне пришлось взять ее с собой на открытие, и она держалась так, словно я бросила ее на растерзание своре озверевших от голода диких псов.

Впрочем, пожалуй, это был единственный минус этого бала. В остальном – элленари радовались первым новостям о том, что Пустота замерла, и радость эта была не дикой и не диковинной (назовем это так). Да, вино лилось рекой, и танцы временами напоминали народные пляски, но по сравнению с тем, что мне доводилось видеть раньше, это был просто идеальный бал.

Портьеры подняли, и закатное солнце лилось в зал, золотило крылья, волосы и наряды, плескалось в чашах с напитками, играло на гранях бокалов. Я наблюдала за всем этим с трона, испытывая странную дурноту (пожалуй, это был еще один непонятный момент, потому что стоило мне войти в зал под руку с Льером, как виски сдавило), но то была малость для странностей Аурихэйма, поэтому я решила не обращать на нее внимания.

Мы с Льером танцевали, но это была дань вежливости, не более. Я не чувствовала в его прикосновениях никакого желания их продлить, и стоило музыке смолкнуть, как меня провожали к трону. Это было глупо, это было неправильно, но мне отчаянно не хватало той искры, что горела вчера. Порой настолько отчаянно, что хотелось самой податься к нему, сказать, что мне плевать и на Золтера, и на все, что осталось в прошлом… но я слишком хорошо представляла, чем может завершиться такой порыв, поэтому принимала правила игры. Поэтому с каждой минутой все больше злилась на него и на себя – за то, что вообще поддалась этим глупостям.

По-хорошему мне нужно было искать выход из Аурихэйма, а не тешить себя ложными надеждами, что мы с Льером… мы с Льером – кто? Супруги по законам этого мира, но в Энгерии наш брак никогда не примут. Всевидящий, да Винсент в ужас придет, если узнает, как он вообще состоялся.

Что я позволила мужчине к себе прикоснуться, не будучи замужем, что…

От всех этих мыслей голова шла кругом и становилась тяжелой, поэтому я была искренне рада, когда официальная часть закончилась. Попрощавшись с Лизеей и сказав, что она вполне может остаться (судя по ее счастливому лицу и нескольким танцам с Ронгхэйрдом, их беседа прошла успешно), я с облегчением направилась к себе. Амалию я отпустила раньше, чуть ли не после первого танца, что касается Ирэи, она тоже не изъявила желания праздновать дальше и покинула зал вместе с нами.

– Ты не выглядишь счастливой, – заметил Льер, когда мы шли по коридорам.

Учитывая, что это было чуть ли не первое его неофициальное ко мне обращение, прозвучало оно по меньшей мере неожиданно.

– А должна? – поинтересовалась я.

– Мне казалось, тебе небезразлична участь Аурихэйма.

– Это так.

– Я полагал, что новости о Пустоте тебя порадуют.

– Они меня радуют.

– Ирэя что-то тебе сказала?

Не считая «да, ваше аэльвэйрство» и «нет, ваше аэльвэйрство», сказанных тем же тоном, каким обычно проклинают?

– Нет.

– Тогда в чем дело, Лавиния?

Он спрашивал это так серьезно, как будто ему действительно было дело до моих чувств.

– Немного устала. На балах мне становится не по себе.

Льер вгляделся в мое лицо, кивнул.

– Это нормально.

Я хотела сказать, что это ненормально, но промолчала. Тем более что стоило нам выйти, как мне сразу стало легче. Какой смысл говорить о том, чего нет?

Он открыл дверь (никогда не думала, что буду наслаждаться мгновениями, когда передо мной открывают дверь, а не портал), пропуская меня первой, и вошел следом.

– Доброй ночи, – сказала я, намекая на то, что хочу остаться одна.

Надо будет пригласить Амалию и попросить, чтобы помогла мне раздеться. Не хочу сегодня больше никого видеть.

– Я никуда не ухожу.

Льер прошел в комнату и принялся расстегивать мундир.

– Вы с ума сошли?! – искренне изумилась я, когда он бросил его на кресло и принялся за рубашку.

– Нет, с ума сошла ты, Лавиния, если думаешь, что я не стану спать со своей женой.

Я моргнула.

Рубашка отправилась следом за мундиром, а перед глазами замаячила широкая мужская грудь с литыми мышцами. Ладно бы, если бы это была грудь Золтера (а это и была грудь Золтера!), но с того момента, как я узнала о том, что это всего лишь облик, я даже под пламенеющими волосами видела черные, а в глубине темных глаз находила синеву.

Что это, если не помешательство?!

– Немедленно оденьтесь, – сказала я. – И покиньте мою комнату! У нас с вами договоренность…

– У нас с вами, – насмешливо сказал Льер и взялся за пряжку ремня, – клятва на крови, которая мне не позволит к тебе прикоснуться, пока ты сама не захочешь. Так что можешь быть спокойна.

Вот чем, спрашивается, я думала, когда заключала эту договоренность?! Точнее, чем я думала, когда не включила в нее пункт о том, что у меня должна быть своя, отдельная комната?!

В ту минуту, когда бряцнула пряжка, я метнулась в ванную, с силой захлопнув за собой дверь.

Да что со мной происходит?!

Я взрослая женщина, которая… которая…

Которая толком не знала мужчины.

Я потянулась за спину, чтобы расшнуровать лиф, поцарапалась о жесткую кромку, расшитую камнями, и зашипела. Надо было требовать обычное платье, по моде элленари, но мне (из-за этого дурацкого завтрака, который принесла Амалия) захотелось одеться как дома.

Оделась! Теперь бы еще раздеться.

Глядя на глубокую, наливающуюся кровью царапину, потянулась к крану. Мне было не привыкать, что вода здесь начинает литься тогда, когда ты этого хочешь, но привычка никуда не делась. Прежде чем я успела сунуть руку под воду и призвать магию, мое запястье перехватили.

– Ни на минуту нельзя оставить одну, – произнес мой му… его аэльерство.

Под скользнувшей по ней магией царапина затянулась, я даже вздохнуть не успела. А в следующее мгновение Льер уже взялся за шнуровку моего лифа.

От возмущения во мне кончились слова, которые принято говорить в таких ситуациях. Хотя, возможно, в таких ситуациях лучше говорить именно то, что пришло на ум (пусть даже воспитание против).

– Уберите свои грязные руки, – велела я ледяным тоном.

– Они у меня не грязные, Лавиния. Но, если ты настаиваешь, я могу их помыть.

Он отодвинул меня в сторону и сунул руки под воду. Длинные красивые пальцы, на которые я смотрела, чтобы не смотреть ни на что другое, потому что Льер был полностью обнажен.

– Все? – поинтересовался он, когда порыв воздуха высушил капли на его ладонях.

– У вас совесть есть?! – спросила я, когда наконец обрела дар речи.

– Нет. – Он развернул меня к себе спиной и снова взялся за шнуровку. – Советую тебе от нее тоже избавиться как можно быстрее, потому что от совести слишком много проблем.

Я чувствовала, как его пальцы касаются кожи, как лиф с каждым скольжением шнура становится все свободнее и как с каждым касанием ткани или его рук грудь становится все более чувствительной. Хотя мою грудь он вообще не трогал и даже на нее не смотрел. По-хорошему, Льер действительно до меня не дотрагивался, просто помогал раздеться.

– Хочешь принять ванну? – поинтересовался как ни в чем не бывало, когда платье готово было соскользнуть к моим ногам.

Чтобы этого не позволить, я прижимала его руками к груди так плотно, как только могла, и исключительно поэтому мне было тяжело дышать. Да, именно поэтому, и потому же до меня не сразу дошел смысл его слов.

– С вами – нет! – отрезала я.

Льер приподнял брови.

– Я разве такое предлагал? Но ход твоих мыслей мне нравится.

Я покраснела. Натурально покраснела, как дебютантка под взглядом опытного мужчины, который кажется ей безумно привлекательным и недосягаемым.

– Мой ход мыслей не имеет к вам никакого отношения!

– Разумеется, не имеет. – Льер приблизился к ванне, а точнее, к утопленному в пол бассейну, который напоминал тот, что был в покоях Золтера.

Усилием воли направила свои мысли именно в ту ночь, и это помогло справиться с тем чувством, которое охватило меня, стоило увидеть его спину и… гм, ягодицы. Резко отвернувшись, по-прежнему прижимая платье к себе, я их снова увидела – в отражении. Помимо этого увидела, как наполняется кристально чистой водой бассейн, в котором места для двоих хватило бы с лихвой.

Всевидящий!

– Я бы предпочла остаться одна.

– Ну разумеется, предпочла бы. – Насмешка в его голосе была слишком откровенной, чтобы стать признанием моей правоты.

– Считаешь себя неотразимым?! – Я резко повернулась к нему, и платье все-таки упало.

Я ахнула, когда прохладный воздух обжег кожу, но подхватывать его и верещать, как девица на выданье, было как-то совершенно не к месту. Тем более что глаза Льера потемнели буквально до черноты, меняя цвет на знакомый мне темно-синий.

Он шагнул ко мне, коснулся пальцами подбородка, повторяя овал лица.

– Нет, – хрипло произнес он. – Считаю неотразимой тебя.

От его слов меня бросило в жар, дыхание прервалось. Лишь на миг я позволила себе представить, что можно просто поддаться этому чувству. Позволить его рукам скользить по моим плечам, губам – касаться груди, самой же касаться его, откровенно и бесстыдно. Горячо, жарко.

Впервые почувствовать, каково это – не в забытьи и не по принуждению, когда твою волю сковывают чары, а тело обжигает магический узор.

Воспоминания об узоре Золтера отрезвили, заставили отступить назад.

– Настолько неотразимой, что с радостью отдал меня ему?

Льер отшатнулся. Плотно сжал губы, по радужке прокатилась волна смены цвета, от глубокой тьмы до ночной синевы и обратно. Он вышел стремительно и так хлопнул дверью, что у меня зазвенело в ушах.

На звоне в ушах я и сосредоточилась: на нем, а еще на журчании воды, наполняющей бассейн. Выпуталась из платья, развязала ленты кринолина и шагнула к лесенке. Щеки до сих пор пылали, равно как и лицо, особенно там, где Льер меня касался. Кожа на том месте, где был узор Золтера, горела огнем, как если бы я до сих пор могла его чувствовать.

Закусив губу, погрузилась в воду и закрыла глаза, стараясь не думать о том, что только что сказала. Он действительно отдал меня ему, и я все сделала правильно. Мне нельзя поддаваться чувствам, да о каких вообще чувствах может идти речь?! Он – элленари, я – смертная, я хочу домой, он хочет править Аурихэймом… судя по тому, что ничего не сказал своим сообщникам, – единолично. Между нами пропасть из принципов, устоев, из мировоззрения и совершенно разных желаний.

Позволю себе сейчас эту слабость – потом будет очень больно.

Гораздо больнее, чем было с Майклом, хотя его я даже никогда не любила, как выяснилось. Глубоко вздохнув, дотянулась до подушечки, сунула ее под шею и закрыла глаза.

Хоть бы он ушел!

Всевидящий, пожалуйста, пусть он уйдет!

Расслабиться у меня так и не получилось, поэтому десять минут поплескавшись и повздыхав (когда я пыталась устроиться поудобнее, но удобнее не становилось), я выбралась из ванны, насухо вытерлась полотенцем и надела халат. Халатов, кстати, раньше здесь не наблюдалось вовсе, но вчера и сегодня они появились. То есть тот, в котором я была утром, забрали, сейчас меня ждал уже новый.

Странно.

Вдвойне странно, потому что элленари даже белья не носили.

Я вышла в комнату и обнаружила, что Льер действительно ушел. Одежды не было, его тоже, и это говорило о том, что ночь я снова проведу одна.

Оно и к лучшему.

Я даже не стала звать служанок, просто разобрала прическу и, стягивая халат, обнаружила на покрывале ночное платье. Вчера его не было.

Еще одна странность.

Ладно, завтра спрошу у Лизеи, в честь чего такие нововведения.

Радуясь тому, что не придется спать обнаженной, я натянула сорочку, нырнула под одеяло и закрыла глаза.

Сон не шел: слова, которые я бросила Льеру, казались жестокими и неправильными. Как ни пыталась я убедить себя в том, что так будет лучше, что я правильно поступила, заснуть все равно не могла. Ворочалась в кровати до тех пор, пока не наткнулась взглядом на перстень Винсента. Только зажав его в руке, напомнила себе, что моя цель – найти дорогу домой, и именно об этом мне сейчас стоит думать.

Об этом, а не о том, кто безжалостно вырвал меня из моего мира и привел сюда.

Винсент говорил, что магия Луизы вела себя странно, и моя магия тоже ведет себя странно. Завтра же пойду и попробую проверить эти странности в библиотеке! Я даже попыталась представить, как именно, но меня уже затянуло в глубокий и беспокойный сон.