6

Из‑за задержки мы прибыли на станцию на несколько часов позже полудня. Дальше поезд шел через горы — их белоснежные вершины высились вдалеке, и пересекал границу Энгерии. Специально для «Стрелы» был построен тоннель, благодаря которому попасть в Загорье стало значительно проще. Миссис Эпплгейт осталась в городке Хоуэл, чтобы присоединиться к нам на обратном пути, мы же с Винсентом тронулись в дальнейший путь.

До Вайд Хилла был час езды. Де Мортен словно чувствовал мое напряжение и не пытался разговорить. Там, в Лигенбурге это были всего лишь жестокие слова отца и ложь Себастьяна, наверное, я до конца не осознавала, что действительно могу не успеть, но здесь каждая минута казалась вечностью. Я скрестила руки на груди, смотрела в окно и молила Всевидящего о том, чтобы дедушка оказался жив.

Вайд Хилл был моим любимым местом в детстве. Летом холмы напоминали дремлющих зеленых великанов, а сейчас их словно укутали белым бархатом, сверкающим на солнце. Изнеженная мягкой зимой в столице, я совсем забыла, что такое настоящие морозы. Здесь они начинались ближе к середине осени и заканчивались, когда в Лигенбурге уже и следа от снега не оставалось. Холод норовил укусить за щеки, а пронизывающий ветер — забраться под юбки и накидку, сухой воздух обжигал гортань, и казалось, что я застываю изнутри.

Замок возвышался на берегу огромного озера Вайд, которое на полгода обращалось в каток. Летом его зеркальная гладь обманчиво переливалась солнечными бликами, но купаться в нем я не рискнула ни разу: слишком холодной была вода. Места здесь невероятно красивые, но суровые. Только моего деда, потомственного покорителя стихий не пугал даже самый суровый климат: мои предки выбрали эти земли, потому что те бросили им вызов.

Светло — серые стены замка кое — где были занесены снегом, небольшие башенки и массивные покатые крыши напоминали о сказочных дворцах со страниц детских книжек. Вайд построили раньше, чем Мортенхэйм, но мне он никогда не казался старым и мрачным. В его стенах круглый год пылали камины, чтобы разгонять гуляющие сквозняки, а с верхней башни можно было рассмотреть всю округу на много — много миль. Теперь счастливые воспоминания омрачали страшные слова о том, что графа Солсбери я могу не застать.

Я едва не расплакалась от облегчения, когда мы наконец‑то остановились во внутреннем дворе. Чем ближе я была, тем сильнее сердце сжималось от беспокойства. Вот они ступени, которые в детстве казались слишком высокими, вот массивная дубовая дверь, окованная железом, что не так просто сдвинуть с места, большая зала с огромным каменным камином и портретами на стенах. Все здесь осталось именно таким, как я помнила. Даже невысокий рыжий дворецкий, Росс — один из малочисленных слуг.

— Миледи.

Глаза его расширились, потемнели, на какой‑то миг в их небесной синеве сквозь удивление мелькнул укор. Впрочем, сейчас мне было все равно — я вручила Россу накидку и взлетела по лестнице, даже ни о чем не спросив. Здесь мне не нужен был провожатый: комнаты деда я могла найти с закрытыми глазами, поэтому быстро миновала галерею хозяйского крыла, повернула направо и толкнула тяжелую дверь.

Просторная гостиная была пуста, а из‑за приоткрытой двери, ведущей в спальню, доносился тяжелый кашель. На миг сердце сжалось от облегчения, а потом рухнуло в бездну вязкого мутного чувства вины и злобы — Всевидящий, я давно так ни на кого не злилась, но сейчас не представляла, как мне сдержаться при встрече с Глорией.

Я пересекла комнату, толкнула дверь, и в нос ударил запах тяжелой болезни: немытого тела, спертого воздуха, лекарственных трав и настоек. Дедушка, некогда сильный здоровый мужчина, сейчас утопал в подушках. Казалось, он уменьшился в несколько раз, болезнь высушила его, морщинистая кожа обтягивала выступающий череп, по закрытым векам бежали синеватые прожилки вен, тонкие руки безжизненными плетьми лежали поверх покрывала. На тумбочке рядом с кроватью дымилась курительница, источая горьковатый аромат, кресло с перекинутой через него шалью пустовало.

— Глория… — хриплый старческий голос тем не менее не растерял уверенности и силы. — Подай воды!

Я улыбнулась сквозь застилавшие глаза слезы: несмотря ни на что, дедушка оставался собой. Взяла стакан, стоящий на подносе, и шагнула к постели, опустилась на край.

— Дедушка… Позвольте вам помочь.

Он вздрогнул, как от удара, и открыл глаза — подернутые мутной дымкой. Сердце словно сдавила ледяная рука, на миг стало больно дышать, как если бы Хилкот снова пытался выдавить из меня жизнь.

— Луиза? Почему ты не приехала раньше?

— Я… принесла вам воды.

Я помогла ему приподнять голову, поднесла стакан к потрескавшимся губам. Он сделал несколько глотков, а потом снова закрыл глаза. Слезы капали на покрывало и расплывались рядом с его рукой. Бесполезные слезы. Бесполезные, как я сама. Я не могла ему ничем помочь. И я действительно приехала слишком поздно. Какая разница, кто в этом виноват. Впрочем, не мне жаловаться. Я просила о встрече, и она состоялась.

Я заключила его невесомую руку в свои, поднесла к губам и поцеловала тонкие пальцы. Странный ступор — сродни тому, как если бы я увидела несущийся на меня на полной скорости экипаж или копыта взбесившейся лошади над головой, сковал мысли и чувства. Я замерла, прижимая холодную ладонь деда к щеке, и только поэтому, когда в спальню вошла Глория, не двинулась с места.

— Луиза? Что вы здесь делаете?

Мачеха замерла, словно наткнулась на невидимую стену, сложила руки на груди, словно невеста Всевидящего в молельне. Я не видела Глорию много лет, но возраст почти ее не коснулся. Невысокая пышечка из тех, кто медленно стареет, в светлых волосах невозможно разглядеть седину, а на круглом лице ни одной глубокой морщины. Впечатление портили только темные круги под глазами — печать бессонных ночей.

— Я приехала к своему деду, — мой голос прозвучал низко, глухо и бесконечно холодно. Должно быть, и взгляд был соответствующий, потому что Глория попятилась.

— Он сейчас не готов принимать гостей. — Она смотрела куда угодно, только не на меня. — Мы можем поговорить в другом месте.

Я осторожно опустила дедушкину руку на покрывало: он то ли впал в полузабытье, то ли потерял сознание. Хотела ли я говорить с Глорией? Нет. Я не хотела выходить из этой комнаты ни на минуту. Не хотела оставлять его одного в вечной темноте.

— Она права.

Мачеха вздрогнула, услышав голос де Мортена, а Винсент подошел к кровати, поставил небольшой чемоданчик на пол.

— Граф Солсбери слишком слаб. Идите. Я присмотрю за ним.

Если я кому‑то и доверяла в этой комнате, то только ему. Хотя нет, если я кому‑либо доверяла из всех, кого знаю, то это был Винсент. А еще я видела, как после волшебства де Мортена его сестра на следующий день проснулась свежей и полностью здоровой. Да что там видела, прочувствовала это на себе. Почему я ни разу не задумалась о том, что Винсент может помочь?! Он знаком с магией армалов, он способен на то, что другим неподвластно. Угасшая было надежда вспыхнула с новой силой.

— Вы сможете его спасти? — прошептала я, глядя на него снизу вверх.

— Для начала посмотрю, что можно сделать.

Видимо, он разглядел радость в моем взгляде, потому что тут же добавил:

— Старость и смерть не обмануть, все зависит от самого графа.

— Доктор махнул на него рукой, — тихо напомнила Глория. — Но я поддерживала его все это время…

— Буду благодарен, если не станете мешать.

На пухлых щеках вспыхнул румянец, мачеха прижалась к стене и просочилась в гостиную. Ее поспешные шаги больше напоминали бегство. Хлопнула дверь.

Винсент кивнул и подал мне руку, но я замотала головой.

— Я не уйду. Я просто не могу… Винсент, вы же понимаете, что это для меня значит… Что, если я выйду, а он…

Де Мортен вздернул меня за плечи и заглянул в глаза. В противовес его резкости голос звучал мягко.

— Понимаю, иначе бы меня здесь не было. Луиза, вам придется довериться мне. Сейчас. Сию же минуту.

— Я верю вам, — прошептала я, — но он…

— Верю не подразумевает «но». Идите.

Я кивнула и, посмотрев на дедушку, быстро вышла из спальни. Какая‑то неведомая сила подталкивала меня в спину, заставляла ускорять шаг, словно я боялась, что передумаю. Это решение для меня было сравнимо с прыжком в пропасть, но вот чудеса: стоило закрыть за собой дверь, как гора с плеч свалилась. Давно я не испытывала ничего подобного, все тревоги растворились в воздухе. Винсент сделает все, чтобы помочь деду. Действительно все от него зависящее.

Багаж уже отнесли в мои комнаты. Я часто гостила в Вайд Хилл, поэтому все здесь было сделано для меня: и портьеры из абрикосового бархата, и невесомый кремовый балдахин над кроватью. В обивке мебели тоже преобладали теплые пастельные тона, выложенный белым мрамором камин в гостиной уже успели растопить. Должно быть, Росс позаботился.

Я немного привела себя в порядок, дернула за колокольчик, и, после того, как горничная помогла мне переодеться в темно — зеленое платье, спустилась вниз. Росс подсказал, что Глория просила подать чай с печеньем в столовую, я попросила его принести что‑нибудь посущественнее Винсенту прямо в комнаты деда, и направилась к мачехе. Без особого, впрочем, вдохновения. Если раньше мне хотелось посмотреть этой женщине в глаза и спросить, с какой радости она соизволила распоряжаться чужими жизнями, как ей угодно, то сейчас это желание ушло.

Какой смысл обсуждать то, что и так понятно?

— Мама, мама, смотри!!! Похоже на лепесток, правда?

— Правда, деточка.

Я шагнула в столовую и замерла на пороге. За огромным для двоих столом сидели Глория и белокурая девочка в желтом платьице. Киана была вылитая мать, разве что более худенькая. Огромные голубые глаза выделялись на небольшом личике и делали ее похожей на маленькую святую. Сердце забилось чаще. Да, не при таких обстоятельствах я хотела познакомиться с сестренкой.

Первой очнулась мачеха. Она махнула лакею, чтобы тот помог мне занять место рядом с ней.

— Его Светлость спустится на ужин?

— Не думаю, — я смотрела, как слуга наливает чай в тонкую фарфоровую чашку, расписанную цветочными узорами.

Мачеха сама начала разговор, что же, оно и к лучшему. А вот с воспитанием юных особ у нее по — прежнему проблемы.

— Представите меня дочери, Глория?

— Ох, да вы же и правда не знакомы! — Она всплеснула руками. — Деточка, это леди Луиза, ваша сестра по отцу. Леди Луиза, это моя дочь, леди Киана. И графу Солсбери она такая же внучка!.. — Спокойный голос Глории сорвался, а рука с силой сжала салфетку. — Вот только в завещании ее забыли упомянуть.

Девочка уткнулась в блюдце, на котором лежало печенье, и замерла. Ей явно было неловко. Я бросила на лакея быстрый взгляд, и он тут же исчез, плотно прикрыв за собой двери.

— Мой дед еще жив, — сухо напомнила я, — что касается завещания, о нем я узнала от отца неделю назад. И о том, что дед тяжело болен. Не подскажете, как так получилось?

Внутри меня все клокотало, но отнюдь не из‑за того, что осталось в прошлом. Либо Глория совсем глупа, либо ей наплевать на все, кроме денег. Настолько, что она в присутствии ребенка во всеуслышание делит наследство тяжело больного человека.

— Я поддерживала графа как могла, — наконец‑то она посмотрела мне в глаза, посмотрела с бесконечной усталостью. — Но ему становится только хуже.

Глория повернулась к дочери и попросила:

— Киана, пожалуйста, оставьте нас.

Ей не пришлось просить дважды: девочка поспешно поднялась и выскользнула за дверь, украдкой бросив на меня взгляд. Я смотрела ей вслед и понимала, что не испытываю ни малейшей радости от долгожданной встречи. Знакомство с Кианой мне всегда представлялось чем‑то вроде воссоединения семьи. Смех, улыбки, радостные приветствия и примирение с отцом. Да уж, мечты мне всегда удавались хорошо.

— Я не хотела, чтобы мои дети остались ни с чем. Себастьяну желательно закончить учебу, чтобы он мог практиковать, а Киану нужно выдать замуж. Если ты была дома, то видела во что превратилась усадьба, да и не принадлежит она нам. Как только станет известно новое завещание, на нас набросятся кредиторы и сожрут. — Мачеха терзала салфетку, говорила быстро и сбивчиво. — Повезло, что у графа случился удар, когда твой отец был рядом. Он сразу вызвал доктора, иначе могло бы случиться непоправимое.

Час от часу не легче. Выходит, это отец довел деда до приступа?

— Я бросила все и приехала, чтобы за ним ухаживать. Он сказал, что не потерпит здесь виконта, и я просила твоего отца уехать. Я делала все, чтобы поставить графа на ноги и облегчить его страдания! А ведь он после удара даже толком пошевелиться не может!

Конечно делала, кто бы сомневался. Исключительно из милосердия и по доброте душевной.

— Отец сказал, что я бросила деда. Я писала ему письма, но ответа ни разу не получила.

Глория гордо вздернула голову, глаза ее сверкали.

— Да, я ничего бы не сказала до последнего! Да, я сожгла все твои письма и молилась, чтобы ты не узнала правду!

— Не только мои, верно? Дед просил написать мне, ты писала их и отправляла… только не почтой, а в камин.

— И что с того?! Ты не бедствовала благодаря своим ролям и любовникам, а граф ни с того ни с сего решил облагодетельствовать именно тебя. Тебя, хотя знал, что мы погибнем без его денег!

По крайней мере, это было честно. В отличие от сына Глория не стала юлить, и уж тем более не побежала прятаться.

— Почему ты ничего мне не сказала? Почему сразу не пошла ко мне?

— К тебе? — глаза Глории расширились. — Луиза, почему я должна была пойти к тебе? К той, кого мы выгнали, лишили будущего, о ком позабыли на долгие годы?

Ее слова липли к сознанию, как лесная паутина: не отмыться, пока не доберешься до воды.

Дед думал, что мне нет до него никакого дела. Лежа постели, не в состоянии пошевелиться, считал, что у меня не нашлось для него времени. Тогда как я играла в спектакле, ездила по ресторанам и гуляла с Вудвордом. Горько. Горько и противно, словно залпом выпила концентрированную настойку орьятской травы. Впрочем, после той меня бы стошнило и стало легче, а тут…

— Возможно потому, что я могла бы помочь. Если бы узнала обо всем сразу, — я отправила в рот печенье и даже не почувствовала его вкуса. Как бумагу проглотила.

— Как давно он в таком состоянии?

— Почти три месяца, — Глория отвернулась и отпила чай. — Не уверена, что кто‑то может ему помочь.

Все сходилось. Примерно месяца три с половиной назад я получила последнее письмо, но его дед наверняка дописал еще до того, как слег после приступа. В таком состоянии он едва мог дышать, не то что писать что‑то. Тем более что Глория не позволила этим строкам покинуть Вайд Хилл. Но тогда… Тогда почему, демоны раздери, то странное письмо написано его почерком?!

— Одно письмо ты все‑таки отправила, верно?

Я пристально посмотрела на нее, Глория отвела взгляд и долго молчала. Можно только догадываться, что творится у нее в голове. Я забрасывала деда письмами, он не отвечал, и так не могло продолжаться до бесконечности. Она нашла человека, который подделает почерк и успокоить меня от имени графа Солсбери. Чтобы я угомонилась, а она продолжала играть в добродетель. До тех пор, пока не стало бы слишком поздно.

Что же, кое‑что хорошее в этом все‑таки было: моя семья не имеет никакого отношения к заклятию. Если бы они знали про змею, поддельное письмо им бы точно не понадобилось. Тот, кто все это устроил, понимал, что я не могу надолго отойти от Винсента. По крайней мере, так было до недавнего времени.

— Знаешь, что сказал целитель? — в голос Глории ворвались плаксивые, резкие нотки. — Что нужно оставить старика в покое и дать ему умереть, потому что прочее

— издевательство и трата времени! Сидишь тут и смотришь на меня своим гневным взором, но если бы не я, деда бы ты не увидела. Не забывай об этом, моя дорогая!

Гордо вздернутый до сей минуты подбородок задрожал, в глазах ее застыл испуг: рассказала ли я кому‑нибудь о подделке? Или только еще собираюсь? Одно дело просто умолчать о том, что дед болен, другое — подделать почерк графа. Разумеется, я не собиралась отправлять мачеху в тюрьму, но ей об этом знать не обязательно.

— Не забуду, — холодно сказала я, отодвинула чашку и поднялась. — Можешь быть уверена, я ничего не забуду.

Страх ее витал в воздухе, но сейчас мне было ничуточки не жаль Глорию. За то, что она устроила, это слишком малая плата.

— Луиза! Луиза, постой! — донеслось жалобное из‑за спины, но я не обернулась. Вышла из столовой и плотно прикрыла за собой дверь.