Глава 24, в которой можно почувствовать себя тургеневской барышней
— Значит, сидит под столом, газету читает! Вокруг — кровища, трупы, а он изучает советскую прессу! Белозор, если ты скажешь что они друг друга перестреляли, а потом этот седой убил себя сам — я тебе вломлю, ей-Богу! Не смей мне баки заливать со своим этим "так совпало!" — Привалов-старший в одну затяжку выкурил мальборину, затушил ее о подлокотник кресла и сунул в вазу с бессмертниками.
— Не, — сказал я. — Не скажу. Потому что всё не так было! Седой пристрелил Домино, и больше никого не пристрелил. Только себя.
— БЕЛОЗОР! — глаза начальника УГРО метали громы и молнии.
Но после того дурдома, который творился тут буквально полчаса назад, никакие громы и молнии меня пронять не могли.
— А что — Белозор? Я тут вообще ни при чем, хоть режьте! Ничего такого я не делал! Казанский сунул ствол себе в подбородок и размозжил всю свою голову! Вон — пляма на потолке! Потом Эмир схватился за обрез, я испугался оттолкнулся ногами от стола и упал на пол! Затылком ударился сильно. Шишка будет! А он, получается, пальнул в меня а попал в этих двух, ну — в Артека со Щепкой. Там у него картечь была заряжена, ввалил дуплетом, дебил. Им обоим хватило. А потом Ульяна говорит Ямщику: "Кончай его, миленький" — и Ямщик давай стрелять в Эмира прямо через пиджак! Грохот, смерть и преисподняя! Тут я под стол перекатился, и газету там нашел — с фотографией! А потом ваши демоны в окна полезли, и тогда я уже понял что Ямщик мертвый на столе лежит. А Ульяну нашли?
— Так! — сказал Привалов. — Ульяна? Какая-такая Ульяна? В доме был еще кто-то кроме бандитов?
— Красивая женщина лет тридцати пяти — сорока, брюнетка, вот такого роста... — я показал уровень своего плеча. — На Аксинью из "Тихого Дона" похожа. Ну, на актрису из фильма, в смысле.
— Шевченко!!! — заорал Петр Петрович. — Бегом за той бабой!!!
И сам выскочил за дверь.
Я взял со стола газетку со своей фоточкой — той самой, где мне вручали благодарность за маньяка, встал с кресла и вышел с веранды.
На улице шел снег. Он падал крупными хлопьями на голые ветви деревьев, крышу, конёк с гнилой петушиной головой, укрывая белым ковром бардак и грязь бандитского подворья. Вокруг дома было выставлено оцепление, суетились люди в форме, куда-то мчались мужики-волкодавы во главе с Шевченко. Младший Привалов обсуждал что-то с местным участковым, стоя рядом с "еразиком". Криминалисты со своими прибамбасами готовились оккупировать дом, начав с обследования калитки.
Меня ощутимо потряхивало. Это я такой бодрый вид делал, когда Петру Петровичу всё рассказывал, а на самом деле едва в штаны не наложил, когда они начали палить друг в друга. Произошедшее в доме явно не укладывалось в мои представления о реальности! Соответственно — нужно было менять или представления, или реальность...
— О, Белозор? У-у-у-у, весь в кровище... Короче, поехали в отдел, пока Петя тут орудует. Всё равно я здесь не пришей кобыле хвост, это не моя епархия. Кофе попьем, переоденем тебя. Да не дергайся ты, для тебя всё в целом хорошо кончилось: померли они, а не ты! Никто кроме родной советской милиции не в курсе, каким ты тут боком. Можно сказать — удачно получилось, хотя задержать всю кодлу было бы предпочтительнее... — проговорил Павел Петрович. — Померли — и ладно. Садись в машину, поехали.
— Не всю,— сказал я. — Не всю кодлу.
И полез в "еразик" — на пассажирское сидение. У меня из головы не выходила Ульяна: кто-то ведь прикончил Ямщика! А милиция вломилась буквально через пару минут после того, как начал стрелять Казанский!
Машину вёл младший Привалов. Как в том анекдоте: "Я не знаю, что это за мужик, но водитель у него — начальник РОВД!" Черта с два я смог бы сам вести фургон: меня знатно плющило. Наверное, я моргал теперь тоже всем лицом, как покойный седой бандит.
— Он не мог быть главарем банды, — сказал я. — Слишком дерганный. Таких не берут в космонавты.
— Так! — Привалов переключил передачу. — Давай, подержи всё это в себе. Приедем в отдел, сядем в кабинете и запишем всё, как было.
— Диктофон в рюкзаке, рюкзак в УГРО.
— Тогда поехали в УГРО, Петя не обидится, а на дверях нас до сих пор путают.
— У кадровичек есть конфеты и сушки. И халва! — сказал я. — А в камере в подвале нормальный матрас, я потом посплю, ладно?
— Шо, Гера, помотало тебя в столицах? — усмехнулся Павел Петрович. — До чего нашу акулку пера довели — поспать в камере мечтает! Может обратно — в Дубровицу? Браконьеров гонять и про прорывы канализации писать?
— Очень хочется! — признался я.
— И мне — хочется, — печально вздохнул полковник. — А хрен там. Родина позвала!
— Родина — это да... — я повторил его горестный вздох. — Петр Петрович, из-за вас когда нибудь люди стрелялись?
— Шо? Тьфу на тебя, Белозор, нет конечно! — Привалов глянул на меня с диким удивлением в глазах
— А из-за меня стрелялись... Мужик так расчувствовался что пустил себе пулю в голову. Чувствую себя долбаной тургеневской барышней, — мой новый вздох был полон вселенской тоски.
— Хы-хы! — вдруг сказал полковник.
— Ха-ха? — не понял я
— Хо-хо! Ох, м-мать, хо-хо-хо!
Мы с этим матёрым ментом оба ржали как два идиота, а "еразик" ехал сквозь снегопад в сторону Минска.
* * *
Приваловы пили кофе, я — чай. Крепкий и сладкий. На столе стояли сразу два диктофона — мой и местный, милицейский, и три вазочки: с халвой, пряниками и сушками. В углу сидел Шевченко и строчил в блокноте карандашом.
Я шаг за шагом описывал всё, что произошло со мной начиная с угона армянского фургона и до того, как доблестная милиция не обнаружила меня под столом бандитского притона с газетой в руках. Что-то не сходилось, что-то очень существенное!
— Как ты говоришь, Лысый назвал эту бабу?.. Которую кое-кто догнать не смог... — это был камень от Павла Петровича в огород Шевченки.
— Ульяна, — удивленно проговорил я.
Тысячу раз, кажется, говорил ее имя! Чего тут непонятного?
— Да нет! Когда она Щепку с Артеком бинтовала?
— Ну, он сказал, что она тут за хозяйку...
— А ну-ка вспомни получше — "за хозяйку" или — "хозяйка"? — вскинулся начальник УГРО
— Хозяйка... За хозяйку... А какая нахрен разница? — недоумевал я.
— Какая разница?! Хер стоит а... — Привалов-старший хлопнул ладонью по столу, и прервал матерную приговорку. — А седого этого Лысый как величал?
— "Старшой" — это точно помню! — здесь сомнений быть не могло.
Милиционеры переглянулись. И тут до меня дошло:
— Листья дубовые падают с ясеня... Вот нихера себе так нихера себе! — всё-таки "старшой" и "хозяин" — это даже чисто семантически очень разные вещи.
— Свадебный генерал, — проговорил Шевченко. — Ох-ре-неть! Вот это баба! Она полминска за нос водила, и нас — тоже! "Казанский","Седые"... И прочая мутотень.
Братья-полковники сидели с одинаковыми обескураженными выражениями лиц. Наконец, старший Привалов сказал:
— На кого была похожа, говоришь?
— На Аксинью из фильма "Тихий Дон". Очень сильное сходство, практически одно лицо.
— Так, ну это ведь уже что-то? — встрепенулся Шевченко.
Приваловы слегка расслабились:
— Ну да, это что-то. Можно копать...
— А мне что делать? — спросил я.
— Ремонт, бл*, — отрезал Петр Петрович.
И в словах его была сермяжная правда.
* * *
Конечно, сразу ремонт делать я не стал. Сразу я поехал в Узборье. Почему? Потому что там меня ждали, и соскучился я страшно! Добирался своим ходом, потому как "еразик" у меня забрали — машина числилась за каким-то из милицейских подразделений.
В квартиру я заезжать не хотел — во-первых, там разгром полный, во-вторых — пусть Приваловы сначала с лишившимися руководства остатками "седых" разберуться. Если мои догадки были верными, то волею судьбы я притащил покойного Серёжу-Домино с подельниками на хату в тот самый момент, когда все бригадиры беспредельщиков собрались чтобы обсудить его пропажу. И померли скоропостижно. А таинственная Ульяна — серая кардинальша — после произошедшего вряд ли продолжить свою деятельность в Минске.
Доблестные милиционеры, кажется, имели версии по поводу личности чудо-женщины, которая едва не организовала подпольную империю в белорусской столице, но со мной информацией не делились. Они вообще, видимо, хотели замять мое участие в этом деле — а я и не претендовал особо. Ежик бы понял, что на сей раз Белозор потерпел фиаско! Не будет победной реляции и феерической статьи в "Комсомолке". Даром время потратил. Разве что Повода разговорю, поведает что-нибудь интересное про "гребаный Экибастуз". Может и согласится, на условиях анонимности. Или про тренажерки подпольные написать: так мол и так, испытывает столичная молодежь необходимость в спортзалах шаговой доступности...
А если по факту, не прибедняясь: беспредел с пробегами по Минску закончился. Седые обезглавлены. Столица может спать спокойно. А фиаско там, или не фиаско — это дело десятое.
Размышляя таким образом, я доехал до Узборья на пригородном ЛиАЗе, который с голодным лязгом отворил двери и вышвырнул на посадочную платформу, прямо под моросящий дождь, несколько запоздалых то ли дачников, то ли местных жителей и меня, грешного. Снег уже не шел — таял себе, перемешиваясь с осенней белорусской грязью. У нас это обычное дело: пока установится постоянный снежный покров, владычествовать на просторах республики будет ее величество Слякоть. И уже в феврале она снова вступить в бой с Зимой, с переменным успехом оттесняя ее куда-то в направлении Лапландии.
Знакомый дом с мезонином я увидел издалека. Теплым, желтым светом горели в окна, обе трубы: металлическая от котла и кирпичная — каминная, были увенчаны столбиками дыма. Пахло сдобой — Тася пекла булочки.
Я нарочно громко клямкнул калиткой, прошел по выложенной камнем дорожке и поднялся на крыльцо, под навес. Уселся тут, под крышей, на скамеечке и выдохнул: ну вот, очередное приключение позади! Дурацкое и нелепое, но весьма поучительное: черта с два со своей нынешней колокольни я смог бы решить эту проблему. Фарцовщики нынче — элемент стрёмный, даже околокриминальный, потому как — вне закона. И хотя государство еще в силах, и при желании власть имущих решает проблемы, подобные "пробегам" со всей большевистской прямотой — они будут повторятся постоянно. До тех пор, пока частный бизнес и торговля не обретут свою нишу в законодательстве, или — государство не настропалится закрывать потребности населения в ширпотребе типа "алясок", "дутышей" и джинсов...
— Гела! Циво ты в дом не идёсь? Там мама булоцьки пецет, с казяками! — из форточки высунулась мордашка Аси. — Давай, плиходи, будем кусять булоцьки и доставать казяки! Циво она туда их лозит? Сьтобы мы доставали и в булоцьке были дылки?
— Ася! А ну слезь с подоконника! С кем ты там... Гера?Это ты? — раздался женский усталый голос.
В окне показалась Таисия. Она пыталась хмуриться, но улыбка всё равно проявлялась в самых кончиках губ и глаз.
— Заходи, чай стынет, — сказала она.
Даже не знаю, чем заслужил такое счастье! Приходить в дом, где тебя ждут — это, черт побери, удовольствие мало с чем сравнимое. Я встал с лавки, поднял ставший внезапно очень тяжелым рюкзак и взялся за дверную ручку.
— Гера, привет! — дверь открылась мне навстречу. — Миша из дома напротив научил меня делать самолетики!
Василиса запустила бумажный самолетик, и он метнулся мимо моего лица прочь в дождливое небо, и пропал из виду.
— На Марс полетел!— сказала Васька. — А ты умеешь делать самолетики?
— Ага,— сказал я. — И лебедей из фольги.
— Покажешь? — она вся замерла от нетерпения.
— Покажу. Сейчас вот шоколадку с чаем съедим и сделаю тебе лебедя!
— А ты шоколадку какую принес? — прищурилась Вася.
— "Алёнку"!
— Отлично! — как-то очень по-взрослому сказала старшая девочка и тряхнула косичками.
— Ваське — лебедя, а мне — лебедиху! — подбежала Аська. — Больсую-больсую!
Тася всё еще пыталась сдержать улыбку, но было видно — сердце северянки уже оттаяло.
— А мне ты что скажешь? — спросила она.
— Ну, для тебя у меня две новости: одна как бы плохая, но не очень, а вторая — и не новость вовсе, а констатация факта. С чего начнем?
Таисия предусмотрительно выключила духовку, достал противень с румяными булочками и поставила их на буфет. Конечно, я смотрел на нее во все глаза: как она наклонялась, как убирала волосы со лба, как отточенными движениями смазывала выпечку топленым маслом... Чудесный аромат волнами расходился по кухне, вышибая из головы все серьезные и несерьезные мысли.
Наконец, девушка закончила с неотложными делами, оправила фартук и посмотрела мне прямо в душу своими зелеными глазищами:
— Давай, Белозор, рассказывай свои новости. Начинай с не очень плохой и потом — по нарастающей.
Я собрался с духом:
— Ну, в квартиру мы пока не вернемся... Там ремонт нужен. Ничего ужасного — новый коридорный гарнитур нам скоро привезут, и диван тоже — я с мебельщиками договорился, вот два часа назад в Дубровицу звонил...
Правая бровь Таиси взлетела вверх, удивленно изогнувшись.
— И сковороду новую я уже купил, точно такую как и была...
Вверх взлетела и левая бровь.
— Ну, в общем недельку тут поживем еще, ничего же страшного? Там шабашники ремонт доделают как раз...
— Гера-а-а? — ее глаза постепенно наливались крыжовниковым оттенком и с этим срочно нужно было что-то делать!
— Тася-а-а, а в пятницу мы расписываемся, так что завтра вечером Моня с Абрашей приедут — у них есть всё для платья, только нужно подогнать!
— Ох! — только и сказала Тася.
А потом в ее глазах заплясали бесенята:
— А ты купишь себе тот вельветовый костюм из комиссионки! И не спорь со мной — он сел на тебя просто отлично, просто ты бяка и не захотел его покупать!
— О, черт! — воздел я руки к небу. — Только не это!
Но, напоровшись на крыжовникового цвета взгляд, подумал, что вельвет — это, в принципе, не так уж плохо. По крайней мере, в нем будет тепло. Наверное.
* * *
Церемонию в ЗАГСе я не особенно запомнил. Кажется, тетенька-регистратор даже была огорчена тем, что мы наконец-то поженились: теперь черта с два ей кто-то подрядится таскать коньяк и шоколад целый месяц просто за то, что она придерживала документы!
— ...корабль семейной жизни будет бороздить море любви, обходя подводные камни житейских неурядиц...
Господи, что за дичь она несла?.. Но на самом деле на это было наплевать: Тася была просто великолепна! Моня и Абраша превзошли сами себя изобразив самое несвадебное из всех свадебных платьев: ультрамариновго цвета, в пол, выгодно подчеркивающее то, что нужно подчеркнуть и открывавшее то, что прилично открыть. Никаких сложных причесок и начесов — Морозовой это всё было не нужно. Ну, а серьги и кулон я, наконец, подарил сам — это были афганские лазуриты, оправленные в золото очередным гениальным дубровицким евреем — на сей раз, конечно, ювелиром.
В общем — Таисия выглядела настоящей царицей, и я просто сходил от нее с ума! А она улыбалась, и смотрела на меня сияющими глазами, и, черт бы меня побрал если в этот момень я не был самым счастливым человеком во всей вселенной!
Потому корабль мог бороздить всё, что угодно — это было совершенно не важно. И даже вельветовый пиджак, который жал мне в трех местах сразу не мог испортить момента.
Девочки вели себя вполне прилично: держали в руках букетики и вертели головами, разглядывая советское великолепие церемониального зала. Мы так и приехали вчетвером: я, Тася, Вася и Ася. Хотели пожениться тихо, мирно, без суеты ,а потом поехать праздновать в ресторан — столик был заказан.
Конечно, всё пошло к черту! И случилось это ровно в тот момент, когда я намеревался вынести Таисию на руках за порог.
— УРА-А-А-А!!! — заорал мне в самое ухо Старовойтов, так что я едва не выронил жену прямо на пороге ЗАГСа.
— Ура-а-а-а! — вторили ему коллеги из корпункта.
— ГОРЬКО! — дуэтом завопили браться Приваловы — одетые в гражданское, веселые и хмельные.
— ПОЗ-ДРА-ВЛЯ-ЕМ!!! — кричали пацаны из Федерации дворового бокса во главе с невесть откуда взявшимся тут Тимохой Сапуном и "волкодавы" под предводительством Тохи Шевченко.
Грохнули хлопушки, заплескали крыльями белые голуби, улетая в ясные, не по-ноябрьски солнечные небеса. Вездесущий Стариков носился вокруг с фотоаппаратом и щелкал вспышкой. Я опустил Тасю на ступени крыльца и подавился вдохом: из черной "чайки", которая притормозила прямо на тротуаре, один за другим вылезали Исаков... Волков... И — Машеров!
— Аха-ха-ха, Гера, ну что же ты? Не по-нашему это, не по-партизански! Горько, товарищи? — батька Петр улыбался широко, радостно.
— Горько! Как есть — горько! — подхватили Исаков и Волков.
Они что — думают что меня надо уговаривать, чтобы поцеловать Тасю? Мы целовались долго, очень долго, а потом, когда оторвались друг от друга — оглохли от аплодисментов. У ЗАГСа собралась целая толпа — еще бы, Машеров приехал!
— В "Потсдам", товарищи! — зычный голос Петра Мироновича услышали, кажется, все присутствующие. — У моего друга свадьба!
Вот вам и "тихо расписались"!