Глава 17. Новый план

– Почему ты не общаешься с отцом?

Я мгновенно ощетиниваюсь. С какой стати я должна объясняться? Мне перед Сафаровым душу выворачивать? Не много ли он хочет? Этому человеку я точно не буду рассказывать, каким болезненным для меня было разочарование в отце, которого я когда-то боготворила.

– Какое это имеет значение? – ответ мой звучит грубо, хотя я и не хочу нарываться, но Амир задевает меня за живое.

У него вообще талант, не ударив ни разу, заставить меня чувствовать себя жалкой и беспомощной.

– Правила не изменились, Анна. Я спрашиваю, ты отвечаешь, – с нажимом произносит Сафаров, вновь разжигая во мне ярость. Недостаточно унизить тем, что заставил тело предать. Ему нужно потоптаться в глубоко личном.

Видимо, Амир наступает на самое больное, потому что у меня вырывается раньше, чем я успеваю себя тормознуть:

– Ну ты тоже со своим отцом не общался.

И застываю, сжавшись, осознав, что это уже не просто дерзость. Я заступаю за красные линии, и чем это обернётся неизвестно.

– Я про своего отца всё знаю. А про твоего нет, – ровно отвечает он.

Меня пронесло? Или нет?

Сафаров после недолгой паузы всё-таки снисходит до пояснений:

– Ты считаешь своего отца убийцей?

Какая ему разница, собственно? И что Амир хочет от меня услышать? Скажу, что да, и он поглумится, что даже родная дочь не верит Платонову. Скажу нет, и Сафаров усмехнётся, что близкие одинаковы и готовы закрывать глаза на кошмарные поступки тех, кого любят.

Амир своими вопросами выбивает меня из колеи, заставляет думать о том, о чём я запретила себе думать уже давно. Меня колбасит так, как не трясло даже во время похищения.

Сафаров словно специально провоцирует, проворачивая словесный нож в старых ранах, которые, как я думала, уже затянулись.

Но ошибалась.

– А ты? – руки дрожат так, что я обхватываю ими себя. – Ты считаешь своего отца убийцей?

Прямо сейчас в моей душе происходит буря.

Отец для меня слишком неоднозначная фигура. И я до последнего его оправдывала, и всё же я не считаю его плохим человеком. Оступившимся, запутавшимся, давшим слабину, но не плохим. Просто он потерял свой стержень.

И сравнивать его с таким, как Джафар?

Да у меня всё внутри переворачивается от этого.

Уж, наверное, Амир считает своего отца эталоном, непогрешимым, который, как это у них там заведено? Испачкал руки, чтобы навести порядок?

Тем неожиданней становится ответ Сафарова:

– Да, но он никогда и не притворялся тем, кем не является, – и тон у него странный.

Настолько, что мне хочется посмотреть в эти пустые глаза, чтобы успеть уловить эмоцию. Мне кажется, что если я её разгадаю, то получу ключ ко всему.

Резко оборачиваюсь, но уже поздно. Амир отвернулся и смотрит в окно.

Это очень похоже на умелую манипуляцию, потому что меня тут же тянет в ответ на откровенность дать немного искренности.

– Мне было неважно, убийца он или нет, – отвечаю я. – Я не могу его простить за другое – за то, во что он превратил мою жизнь и жизнь мамы. Даже сейчас, я в этой ситуации только из-за него. Когда ты кого-то любишь, ты же не подвергнешь его такому, правда? Значит, он любил нас недостаточно сильно. И растоптал наши любовь и уважение.

Тишина.

Сафаров никак не комментирует приступ моей откровенности.

Не насмехается.

И я не выдерживаю эту мхатовскую паузу:

– Готово. И я, скорее всего, пересолила, – выдавливаю я и ухожу из кухни.

Не хочу его видеть. Сейчас ещё больше, чем прежде.

Я снова и снова переживаю своё моральное падение. Ведь я плохая дочь. Во мне не хватило терпения и всепрощения. Не захотела идти на дно, оставаться в этой клоаке, в постоянном ожидании, а вдруг опять сорвётся. Напьётся, проиграется, собьёт кого-то.

Я отсиживаюсь в спальне, гипнотизируя пиджак.

Чтобы не думать о том, насколько я плохая, занимаю мысли эфемерными планами побега. И чем дольше я думаю, тем сильнее моя решимость.

Я же художник. Я всегда внимательна к деталям.

Просто не могла сосредоточиться до этого момента, постоянно находясь в страхе.

Но сейчас меня захватило эмоциональное отупение, и я отмечаю, что Сафаров хоть и держится хорошо, но он устал. Амир не спал эту ночь, и до этого неизвестно сколько был на ногах. Ему больно. На скулах опять лихорадочный румянец. Скорее всего, опять поднимается температура.

Это в сериалах и кино герои даже с пулей в плече резво сражаются с врагом. А я прекрасно понимаю, как паршиво чувствует себя Сафаров. Правда, восхищаться его стойкостью меня не тянет.

И в голове зреет план.

Нужен только подходящий момент.

И неожиданно вселенная идёт мне навстречу.

В очередной раз, когда я выбираюсь из спальни за водой, снова натыкаюсь на Дмитрия, который смотрит на меня волком.

– Иди, там в кабинете для тебя принёс, – судя по голосу, в кабинете меня ждёт граната, яд или гильотина.

Смотреть на то, что принесли, мне не хочется, но, кто меня особенно спрашивает.

Нахожу этот самый кабинет.

Удивительно, но там я обнаруживаю Амира.

Ну надо же и не на кухне и не в спальне.

Он сидит за столом перед ноутбуком и что-то читает.

Почувствовав, что его уединение нарушено, он поднимает на меня глаза, и я вижу слегка мутный взгляд.

Ага. Кому-то хуже.

Ну я ему не доктор, чтобы объяснять, что в его ситуации нужен постельный режим.

Сафаров снова какое-то время меня разглядывает, потом молча кивает в сторону. Смотрю в указанном направлении: на диванчике лежит пакет.

Я заглядываю внутрь. Да уж. Дмитрий и вроде выполнил поручение хозяина, и своё отношение выказал.

В пакете раскраска и фломастеры. Супер просто.

А нет. Есть ещё простые карандаши.

Хочу уйти, но Амир останавливает меня:

– Здесь садись.

Он серьёзно думает, что я буду сейчас при нём рисовать?

Но выбора у меня особого нет. Приземляюсь на диван, понимая, что максимум, на что я способна в данный момент, это листать раскраску, однако, в какой-то момент что-то идёт не так, и через некоторое время я обнаруживаю себя сидящей в углу дивана по-турецки и делающей карандашный набросок.

Может, это логично. Мозг спасается от стресса простыми привычными действиями. Будь у меня телефон, я бы скроллила соцсети.

Возвращает меня в действительность звук сработавшей камеры мобильного.

И сразу настроение рисовать пропадает.

Я для него мартышка в зоопарке.

Однако за окном уже темно, и у меня начинает урчать в желудке.

Если я хочу вырваться отсюда, то голодовка мне ни к чему.

Слышавший эту трель Сафаров не останавливает меня, когда я иду на кухню. Накидавшись бутербродами, возвращаюсь в спальню. Проходя мимо кабинета, слышу разговор Амира и Дмитрия.

– Часа за три обернусь. Проблем быть не должно.

– Хорошо. Увеличивать охрану не стоит. Пусть парни следят за наружкой. С нашей «гостьей» я справлюсь. Ты, главное, привези мне его, – соглашается устало Сафаров.

– Прочитали?

– Да. И у меня много вопросов.

Я проскальзываю мимо на цыпочках, чтобы не выдать, что я слышала.

Мужчины не скрываются, иначе хотя бы дверь закрыли. То есть они не думают, что для меня это может быть полезной информацией, и всё же, лишние подозрения мне ни к чему.

Потому что вот он удобный момент.

Дожидаюсь, пока Дмитрий уходит, и у меня словно внутри запускается обратный отсчёт.

Заглядываю в кабинет и так равнодушно, как только могу, напоминаю:

– Пора на перевязку.

Вселяя в меня надежду, Сафаров устало трёт переносицу.

Отлично.

Остаётся уложиться в срок.