Глава 14

Богдан

Открываю глаза…

Сука. Адская боль и отходняк от наркоза. Сколько прошло времени? Что со мной? Судя по боли, все не так радужно. Я ехал где-то сто двадцать, значит, удар был мощный. Тачку собрало гармошкой. Судя по тому, что я не чувствую ног, прилетело не слабо. Или это наркоз?

В голове шум. Закрываю глаза. Отъезжаю.

Очухиваюсь через какое-то время. В палате уже светло. Видимо, день. Наркоз, кажется, отошел. И да, я ощущаю это на своей шкуре. Боль такая, что хочется лезть на стену. На повестке все тот же вопрос – что со мной.

Поворачиваю голову, наталкиваясь взглядом на Ма. Она сидит на стуле рядом. Сзади Гера. И если по лицу мамы Марины я прочесть не могу ничего, то вот по Гериному понимаю, что жопа, кажись, полная.

– Сыночек, – улыбается, – как ты себя чувствуешь?

– Будто переехали катком.

Гера всхлипывает и закрывает рот ладонью. Мама смотрит на нее с толикой злобы.

– А что было? Тачку помню, что не успел повернуть, помню, как вынесло на обочину, тоже помню, дальше провал… Все болит ах*еть как сильно.

– Тебе сделали операцию.

– Это я понял. Отходняк от наркоза был очень ощутим…

– Сейчас врач придет и все расскажет. Что сделали, и что еще нужно будет сделать.

– Ок. Гера, не хныкай, нормально все будет, – вытягиваю к ней руку.

Она улыбается сквозь слезы. Но мне совсем не весело. Я уже въехал, что все гораздо хуже, чем я себе думаю, но, с*ка, не думал, что настолько.

Док приходит минут через десять. Через край плещет терминами и словечками, говорит о сроках, намекает на цены… я слушаю, но в итоге не вникаю. Мне нужно четко и по-русски. Что со мной, и лечится ли это?

– Был лобовой удар. Не обошлось без деформации кузова, которая и стала мясорубкой для твоих костей. Тебе повезло, что пострадала одна нога. Вторая отвертелась парочкой несерьезных переломов и трещин. Что касается левой, то у тебя пять оскольчатых переломов. Мы собирали ногу практически заново. Но это лишь малая часть. Чтобы встать на ноги, потребуется еще как минимум пять операций на ноге. Возможно, что потребуется аппарат Илизарова, но загадывать пока рано.

Ах*еть. С каждым его словом непосредственности в моей речи и жестах становится все меньше. Пофигизм слетает до отметки ноль, и я проваливаюсь в какую-то бесчувственную кому, где рядом со мной, свесив свои уродливые лапы, сидит мой страх.

– А спорт?

– Молодой человек, вам бы сначала встать. А вы про свой спорт. В жизни есть множество других интересных и важных вещей, таких как ваше здоровье, например.

С этими словами он уходит, Марина идет следом. А Умка, моя Умка, словно потеряшка, садится на край кровати, тяжело вздыхая.

– Все будет хорошо, – сжимает свою ладонь.

Все будет хорошо… ни х*я не будет. Крепче стискиваю ее пальчики.

Ма уходит, оставляя нас с Герой вдвоем. Она отводит глаза. Молюсь о том, чтобы она не делала себя в этом виноватой.

– Мне так жаль, – шепчет, – если бы я… ты бы… прости. Я…

– Тише, ты ни в чем не виновата. Слышишь меня? Ни в чем!

Так проходит неделя, потом еще одна. Нервы на пределе. Сделано уже три операции, но ничего не меняется. Нет, док говорит, что динамика положительная, что еще две операции, и, если все будет идти так же гладко, я смогу начать вставать и пробовать передвигаться. Если все будет нормально. Это «нормально» раздражает. Мне нужно «отлично». Мне нужно вернуться в октагон, но чем больше проходит времени, тем меньше верю, что у меня получится.

Сука. Какого хрена я вообще психанул и уехал из дома? Зачем?

Уже сто миллионов раз прокручивал в голове тот день. Не хотел же ехать… не хотел. Но Герина истерика – я поддался обстоятельствам. Теперь разгребаю.

Сегодня приходили Мурас и Саня. Шутили, пытались поддержать. Но мне было невесело. Совсем. После их ухода на карту с Саниного счета упала значительная сумма денег.

Закрываю глаза, хочу провалиться в сон, проснуться и осознать, что все это воображение. Что это все – моя буйная фантазия. Но это не так. Сжимаю кулаки до боли в конечностях. Чувствую себя гребаным желе. Сил нет.

Гера спит в соседней палате. Ей разрешили иногда там отдыхать. Она сидит здесь сутками. Пытается меня развлечь. Взяла отпуск и что-то там делает на фрилансе. Я не вникал, мне абсолютно не до этого.

А еще я все больше анализирую последний год… анализирую и понимаю, что он был не так хорош, как мне казалось. Я забыл о том, чего действительно хотел. Погряз в проявляемом успехе. В кэше. Мне было с*ать на все. Я жил, чтобы купить новую тачку, слетать в Лондон… бред. Какой все это бред. Деньги не делают тебя счастливым. Лишь на миг. Тебе кажется, что жизнь удалась, что ты на вершине мира. Но это обман. Самообман.

Если бы я мог отмотать время назад, то поступил бы иначе. Моя жизнь больше не принадлежала мне, Гера меня ненавидела, Ма обижалась… я сделал все, чтобы доказать всем, что я полный урод… пожинаю плоды. Как видимо.

Мама же теперь приходит каждый день. Говорит с врачом о следующей операции, ко мне почти не заходит. Наш последний разговор касался моей деятельности и изменений, которые она повлекла, поэтому она осталась больше чем недовольна. Мы впервые за этот год высказали друг другу все, что думаем. Только толку теперь? Я все равно калеч.

– Привет, как настроение? – Ма заходит в палату.

Вспомнишь, называется.

– Сойдет…

– Я поговорила с доктором, назначили дату операции на следующий понедельник.

– Сколько бабла ты уже отдала этим коновалам?

– Это не имеет значения.

– Имеет. Ты берешь деньги у Доронина? С моих счетов ничего не снимается…

– Богдан, я не хотела говорить тебе, – Марина опускает глаза, стараясь сделать повисшую паузу короче, – это его сын… виновник аварии – сын Доронина. Я не знала, как поступить… приходили из полиции, ты был без сознания… и я решила, что принять помощь мне важнее, я хочу, чтобы ты поправился… и я… Саша – хороший человек, иногда мы не в силах отвечать за поступки наших детей.

Я молчу. Мне сказать нечего. Совсем. Пусть все это уже закончится. Мама сидит рядом, ждет какой-то ответ, но его не будет.

Дверь распахивается без стука. В палату вваливается паренек лет восемнадцати, позади уже знакомый мне дяденька в черном костюмчике.

Понимать не приходится, я и так знаю – семейство Дорониных.

Только этого мне не хватало. Марина поднимается, боязно смотря мне в глаза. Если она переживает за мою реакцию, то мне пох*й. Мог бы я ходить, разъ*бал бы этому мажору все рожу, а так… что я могу?

Доронин-старший внимательно осматривает палату, хмурится.

– Может быть, стоит перевести тебя в немецкую клинику?

– Спасибо, – расплываюсь в дружеской улыбке, – без вас как-нибудь. Лучше сынку своему лоботомию сделайте.

Мажорик меняется в лице. Смотрит хищно, но я прекрасно вижу одно: батю своего он боится, как самого страшного кошмара.

– Да ладно тебе, не ной. Залечат твою ножку, – заглядывает в окно, – видок здесь так себе.

Мама бледнеет. Я ухмыляюсь.

– Вон вышел отсюда, – Доронин сотрясает палату одним голосом.

– Па, я же…

– Пошел вон, в машине меня жди, щенок…

– Ладно, – фыркает, но уходит.

– Прости моего сына, – смотрит на Марину, ну в принципе я так и думал, этот мужик готов целовать песок, по которому она ходит. Ничего за этот год не изменилось.

– Я говорила, что это плохая идея…

– Извини, ты была права…

– Выясняйте отношения где-нибудь в другом месте, – бормочу через силу.

Честно, даже интересно, почему Ма не строит с ним отношений, хотя… этот чувак явно женат.

В палате наступает тишина. Она мне не нравится. Славно богу, Гера разбавляет обстановку. Она вползает в палату заспанная, все еще протирающая глаза. Увидев происходящее, замирает.

– Мы пойдем, я приду завтра, милый.

Они уходят, а Гера ошарашенно смотрит им вслед.

– Это же Доронин?

Киваю…

– Что он тут… Марина его знает?

– Я тебе больше скажу, его сыночек въ*бался в мою тачку.

– Значит, грехи замаливать приходил?

– Что-то вроде того.

– Знаешь, я сейчас скажу одну вещь, которая тебе не понравится… будет лучше, если Мама Марина перестанет с ним общаться.

– Рассказывай давай, сорока…

– Ну, насколько я слышала из давних разговоров отца, Доронин очень влиятельный мужик, из аппарата президента, кажется. Папочка давно хотел с ним познакомиться, но на приеме лет пять назад охрана его к нему даже не подпустила. А еще говорят, он свою жену в психушку упрятал…

Герины откровения меня забавят и настораживают одновременно.

– Хватит страшилок.

– Да я просто говорю, что слышала…

С новости о Доронине проходит дней семь. Проведена еще одна операция.

Ма говорит с врачом, думая, что я не отошел от наркоза. Они говорят, но я все слышу.

Вердикт не впечатляет.

Если я буду ходить не хромая, это будет великое достижение. Про спорт можно забыть. Слишком травмоопасно, и боли не дадут мне полноценно вести бой.

Отключаюсь.

Гера приходит к обеду.

– Привет! Ты как?

– Живой, – после услышанного никого не хочу видеть.

Не хочу ломать ее жизнь. Ничего не будет как прежде. Я буду обузой. Она и так пережила многое. Из-за меня вышла из зоны комфорта. Из-за меня променяла блестящее будущее и карьеру на все то, что имеет сейчас. А за этот последний год я изуродовал все окончательно. Больше не стоит…

– Богдан? Что-то случилось? Что с настроением?

– Я же сказал, все нормально, – смотрю сквозь нее, не зная, с чего начать. Как сказать… что сказать?

Чувствую ее прикосновения, но отдергиваю руку.

– Богдан? – хмурится. – Расскажи, я не понимаю… я что-то сделала не так?

Глупая. Что ты могла сделать не так? Это я. Я во всем виноват. Теперь расплачиваюсь. Все это с самого начала не сулило нам с тобой ничего хорошего. Всегда находились препятствия. Это, кажется, последнее.

– Это отвратительно с твоей стороны, я сижу здесь с тобой постоянно… а ты ведешь себя так, будто я тебя чужая! – она растеряна, со слезами на глазах и лютой злобой на их донышке.

Но, несмотря на все это, ее слова меня задевают. Этот вроде бы нормальный выпад пробуждает во мне гнев.  Она сидит здесь постоянно… эти слова звучат в моей голове иначе. Мне отчего-то кажется, что, сидя здесь, она пересиливает себя. Просто хочет быть хорошей. Ей просто не хватает смелости уйти.

– Так не сиди, – смеюсь ей в лицо, – уходи. Я тебя здесь не держу. Можешь катиться на все четыре стороны. Мне твоя жалость, как и бесполезная помощь, ни к чему.

Меня трясет от собственного гнева, и я готов разорвать ее здесь в клочья. От всей этой ситуации, от собственного бессилия…

– Зачем ты так?

– Вы все, ты, Ма, держите меня за идиота! – срываюсь на крик. – Вы обе прекрасно знаете, что все это пустое. Это бесполезно, ничего не будет! И меня не будет, – смотрит мне в глаза, – я больше не спортсмен, даже, с*ка, не человек, так… жалкое подобие.

– Богдан, очень часто случается чудо и…

Не могу это слышать. Какое чудо? Что она несет! Дура. Дура. Она до сих пор не поняла, что как раньше уже не будет. Ни черта не будет. И нас больше не будет.

– Гера, ты дура? Какое чудо? Вали отсюда побыстрее. Если ты ждешь чуда и того, что все будет как раньше, то ты не просто дура, ты идиотка. Безмозглая идиотка. Вали к своему папаше, вали из моей жизни и никогда не возвращайся.

Давай, Умка, возвращайся в привычный мир. К папе и баблишку. Хватит! Наигрались в любовь.

Она сидит не шевелясь еще пару минут, а потом уходит.

– Я приду завтра, – шепчет напоследок.

А меня ломает. Потому что без нее я не могу. Но портить ей жизнь, превращать ее в сиделку калеки у меня не хватит мужества и совести. Я не имею права так с ней поступать. Не имею.

Заношу кулак над головой, со всей дури ударяя им в стену. Сглатываю ком, образовавшийся в горле. Меня переполняет ненависть к себе. Эта жалкая беспомощность…

Закрываю глаза и хочу вырубиться до следующего утра.