Глава 7

Герда.

Опускаю ноги на коврик, лежащий рядом с кроватью. Он мягкий. Такой мягкий и тёплый…

Зима закончилась как-то внезапно, мне кажется, я так и не смогла до конца понять, была ли она вообще. Дни бегут очень быстро, настолько, что не успеваешь замечать, что происходит вокруг. А может, это действие таблеток? Успокоительное. Не могу без него уснуть. Совсем не могу.

Тяну за край шторы, впуская в спальню дневной свет. На улице склизко и серо. Весенний дождь, оставляющий за собой лишь шлейф тоски. И когда я стала настолько сентиментальна? Спускаюсь на кухню, чувствуя лёгкое головокружение. Уже неделю себя так чувствую. Приливы потери ориентации в пространстве, жуткой слабости… Мама косо поглядывает на меня из-за стола, будто читает мысли.

Не знаю, что это за наваждение.

Жизнь – такая странная штука… мне казалось, я уже умерла, что всё закончилось. Но когда я смотрю на свою дочь, то знаю – я ей нужна. В этом мире есть человек, для которого я – всё. Человечек, которому я нужна. С каждым днём, что Теона находится в Англии, я понимаю это всё больше. Острее чувствуется это расставание, тоска одолевает, со страшной силой. Я пыталась достучаться до Гриши, я так хотела, чтобы он вернул мне дочь, но он меня не слушает. Он знает, как правильно.

Мама говорит, что она ему не нужна. Что он просто избавился от помехи, таким образом. Отправил с глаз долой. Но я в это не верю. Она же его дочь, он не может так поступать. Он должен испытывать к ней то же самое, что и я… ведь должен же.

А теперь, теперь он и сам пропал.

Его нет уже две недели. Он улетел в Чехию, так ни разу и не позвонив. Но мне это не интересно. Мне вообще мало что интересно. Просто Гриша должен привезти Тею из Англии. Мою Тею. Он мне обещал. А теперь его всё нет и нет. И Теи нет…

Стоит об этом подумать, как Назаров залетает в дом. Он кажется таким чужим. Он всегда был чужой. Но моё безразличие сделало его роднее. Я просто привыкла. Смирилась.

Мокрый, холодный, он проходит мимо меня с таким видом, словно я призрак. Нет меня здесь. Мама вытягивает шею, с любопытством смотря в спину моего мужа.

Но, скорее всего, любопытство вызывает не он, а тот человек, что пришёл с ним. Гриша явно раздражён. Слышу лишь, как хлопает дверь кабинета. Мама выбегает ко мне, и, схватив за руку, тащит туда. К дверям, за которыми они только что спрятались.

– Мама!

Она лишь закрывает мой рот ладонью.

– Тихо, – шёпотом.

Мы стоим в тишине. Я слышу голоса, но не разбираю, о чём речь. Не больше комариного писка. А потом тишина сменяется диким рёвом. Гриша кричит что-то о деньгах, о том, что нужно сваливать, о том, что Лукьян теперь не помощник…

При упоминании последнего кожа покрывается мурашками. Меня всегда пугал этот человек. Он никогда не показывал своего лица. Но вот голос… мне кажется, как-то раз я слышала его в телевизоре, на каком-то политическом канале.

Назаров с силой распахивает дверь, почти выкидывая этого незнакомого мужчину нам под ноги.

– Пошли вон отсюда, обе! Чего встали?!

Пячусь. А мама до боли сжимает моё запястье.

– Ау, – вырываю руку. – Где Теона?

Назаров прожигает взглядом и начинает в спешке собирать чемодан. Носится по этажам и ничего не говорит.

Куда он дел мою дочь? Что происходит? Паника во мне достигает апогея. Чувствую холод, всё вокруг плывет, виски пульсируют, и я медленно теряю равновесие.

Мама что-то кричит, но я не понимаю что. Все кружится как в танце. Только шум. Туман и шум. Шум и туман.

– Герда! – мамин голос, едва доносящийся до моего сознания.

Богдан

Август.

– Ну что, молодожёны. Я вас поздравляю! – вручаю маме букет бледно-розовых роз.

– Спасибо, сынок. Идём в дом.

– Тихушники вы, конечно, те ещё.

Мама улыбается, ставит цветы в вазу и просит принести нам чай. Мы сидим в кухне Доронинского особняка. О том, что Ма с Александром Николаевичем расписались, я узнал пару дней назад.

– А что рассказывать? Я, знаешь ли, в не меньшем шоке.

– А с паспортом это он хорошо придумал. Иначе ты бы никогда не согласилась.

– Да уж. Забрать мой паспорт и подсунуть новый как ни в чем не бывало. Меня ГАИ останавливает, а я даже не в курсе, что у меня документы на другую фамилию.

– Ну так отпустили же.

– Конечно, отпустили, пожалуй, они сами там поседели, когда Саша позвонил.

– Представляю…

– Ты надолго? Я тебя год не видела, сидишь там в своей Америке, не прилетел ни разу.

– Я на пару суток. У меня контракт, через три месяца бой.

– Я думала, ты уже от этого собираешься отходить…

– Последний. Подарочек себе к двадцатидевятилетию сделаю, и на пенсию.

– Ну-ну.

– Я серьёзно. У меня и без этого работы навалом. Кстати, после Нового года буду бывать здесь чаще. Мы будем зал в Москве открывать. Молодёжь перспективную вычислять.

– Серьёзно? Это меня радует. Как у Окс дела?

– Нормально. Она в Амстердаме с сестрой. Каникулы у неё.

– Пусть отдохнёт девочка. А то ты её своими поручениями в гроб раньше времени загонишь.

– Работа она такая, мам.

– У тебя и без неё есть кому работать.

– Она хороший специалист.

– Как у вас с ней дела?

– Ты о чём?

– Не придуривайся.

– Хорошо всё. Съехались.

– У тебя это хоть немного серьёзно? Или мозг девчонке пудришь?

– Не надо, мам, – барабаню пальцами по столу, – не спрашивай то, на что ответ тебе не понравится.

– Ясно всё. Когда уже это закончится!

Она раздражённо отодвигает от себя чашку. Поднимаясь со стула.

– Что «это»?

– Наваждение это.

– Не начинай, мам.

– Я не начинаю. Я вообще молчу. Смотрю на всё это и молчу. Сколько можно уже?

– Я поехал.

– Богдан!

– Я не хочу ругаться с тобой.

– Поэтому сбегаешь, да, сынок?

– Чего ты от меня хочешь?

Мама молчит. Смотрит в пол.

– Зачем вы женитесь? Тебе же на неё плевать.

– Она этого хотела, мечта сбылась.

– Что ты такое говоришь?

– А что?

– Не смей, слышишь? Богдан, не смей. Лучше оставь её в покое.

– Мы с ней обо всём договорились ещё на берегу. Она приняла все мои условия.

– Это жестоко.

– До завтра.

Вылетаю на улицу. Поэтому и не приезжаю, потому что это мозго*бство уже за гранью. Моя жизнь никого не касается.

Охрана, переполошившись, едет следом за моей машиной, сжимаю руль, перестраиваясь в соседний ряд. Отпускает. Вспышка гнева, которой уже давно не случалось.

Тошнит от этого города. Плохая была идея сюда приехать. Отвратительная. Но не поздравить ма я не мог. Жаль, конечно, что так поговорили. Вечером поеду извиняться. Но это вечером.

Мама не в курсе многих аспектов и думает, что Окс -жертва обстоятельств. Но она знала с самого начала, на что идёт. Этот разговор у нас с ней был где-то через три месяца после того, как я вернулся из России. Три месяца я страдал всякой хёрней, тупо тусуясь с Дорониным по миру.

Окс прилетела в Майами, как сейчас помню.

Башка раскалывается, в номере такой срач, что жить страшно. Шторы плотно задёрнуты, чтобы ни одна капля света не проникла и не убила мой мозг окончательно.

Рядом какая-то тёлка. Вообще её не помню. Ни её, ни то, что вчера было. Доронина помню, хотя этого хрен забудешь, даже если захочешь. Перекатываюсь на бок, как дверь в номер распахивается. Окс без слов проходит к окну, резко открывая шторы. Накрываю голову одеялом, а она словно специально начинает топать там своими каблучищами и чем-то грохать.

Ещё одно её движение, и мой мозг взорвётся.

– Вставай, – тянет одеяло на себя, – Шелест, ты оглох? Мы улетаем.

– Я сплю, отвали, Окс.

– Я уже купила билеты.

– Мне плевать. Я занят, у меня отпуск, – тяну одеяло на себя.

– Богдан, – понижает голос, – хватит уже. Ты развлекаешься больше двух месяцев, пора завязывать.

– Слушай, – приоткрываю глаза, отодвигая одеяло, – чего тебе надо от меня, а? Мы с тобой перешли границы. Но ты же понимаешь, что всё это… ты мне никто. Мы не вместе.

– Женись на мне, Шелест.

– Ты меня вообще сейчас слышала?

– Да. Я тебе помогу, я люблю тебя, Богдан.

– Я тебя не люблю. Ты это понимаешь?

– Понимаю. Время лечит, и…

– Слушай, у меня белка?

– Что?

– Не важно. Не сходи с ума. Найди себе мужика, а от меня отстань.

– За что ты её так любишь? Она же тебя предала.

– Лучше замолчи. Не надо, Окс. Не говори о ней плохо.

– Я и не собиралась. Мне больно смотреть, как ты мучаешься. Больно видеть, как скатываешься… этот Данил ещё.

– Даню не трогай, – усмехаюсь. – Зачем я тебе? Ты же не будешь счастлива.

– Я сама решу, какой я буду. Ясно?

– Да запредельно.

– Я не заставляю тебя любить меня. Нам будет достаточно моей любви. Слышишь? – она касается моего плеча.

Что она творит? Это безумие. Для меня, конечно, это ничего не изменит. Так даже проще. Никаких тебе сплетен в прессе. Никаких вечно таскающихся за мной баб. Да и Окс мне нравится. Она хорошая, добрая. Наверное, у меня сейчас не то состояние, чтобы принимать решения, но я почему-то их принимаю…

– Что я должен сделать?

– Объяви о нашей помолвке.

– Ты сумасшедшая.

– Я та, кто не упускает свой шанс.

– Везёт тебе, я свой упустил.

– Объяви. Вот билет, – кладет на тумбочку конверт, – в семь самолет в Ванкувер, тебя ждут.

– Окс, – она оборачивается, – ты же понимаешь, что между ней, и тобой, я всегда выберу её. Что бы ни случилось, и сколько бы времени ни прошло.

– Понимаю.

Этот разговор был полгода назад. Даже чуть больше. С того времени ничего не изменилось. Я ею не проникся. Да и что-то мне подсказывает, что вряд ли проникнусь кем-то вообще. Поэтому, может быть, это не такой уж плохой вариант? Может быть, хоть кого-то я сделаю счастливой. Набираю Окси, она как раз должна была сегодня вылетать в Нью-Йорк от сестры.

– Привет, я как раз хотела тебе звонить. Насчёт агентства по декору торжества.

– На твоё усмотрение. Делай всё на свой вкус, как тебе нравится. Я оплачу.

– Хорошо. Ты помнишь про клинику?

– Помню, конечно.

– Вечером позвонишь?

– Да.

– Целую, Богдан.

– И я тебя.

Отключаюсь.

В клинику приезжаю без шумихи. Захожу через вход персонала. Охрана ещё с утра оцепила здание. Незаметно, конечно. Мой помощник уже в кабинете главврача. Я приехал сюда, потому что хочу помочь. Это не пустые слова. Я хочу посетить здесь всё лично, и посмотреть, куда ушли мои деньги. Об этих вложениях не знает пресса, и надеюсь, никогда не узнает. Так же, как и о фондах, домах для сирот…

Иногда делать добрые дела нужно просто так. Просто так…

– Богдан Николаевич, здравствуйте!

– Здравствуйте, Вениамин Евгеньевич.

– Рад вас видеть. Откуда начнём?

– На ваше усмотрение.

– Тогда идёмте.

Заходим в лифт, Серафимов отжимает кнопку третьего этажа. Он проводит для меня почти двухчасовую экскурсию, детально рассказывая о закупленном оборудовании, ремонте и ещё куче всяких мелочей. Он говорит медленно, с расстановкой, делает немного затягивающиеся паузы, но такая манера речи в его исполнении ни капли не напрягает.

Мы минуем третий этаж, останавливаясь у зала с огромными стеклянными дверьми. Серафимов жестикулирует, что-то рассказывает, но где-то там, за пределами досягаемости моего слуха сейчас.

Цепенею. Смотрю сквозь стекло, и всё происходящее вокруг исчезает.

Меня клинит.

Это глюк?

Гера? Не может быть…

Поворачиваюсь к Вениамину, и он явно читает на моём лице что-то недоброе, взволнованно поджимая губы.

– Всё в порядке?

– Это кто?

Киваю в сторону этого зала.

– Это волонтёры, они очень часто проводят мероприятия для наших пациентов. Хорошие ребята.

– Нет, там, у окна, девушка, в платке голубом.

– Это… ах, это Герда, полгода у нас на лечении.

– А что у неё?

– Острый миелоидный лейкоз.

– Это лечится?

– Собственно, этим мы здесь и занимаемся. Вы её знаете? Может быть, её позвать? Уверен, ей будет приятно.

– Потом. Пойдёмте к вам в кабинет, надо… поговорить.

Оборачиваюсь в сторону лестницы и иду туда на автомате. Меня перетряхивает. Гера! Ты серьёзно? Не может этого быть. Не может! Я в это не верю.