Глава 10

ОСКАР

Пока заживали синяки на морде и прочие «боевые травмы», я никуда не выходил. Потихоньку, не торопясь, поменял прогнившие доски в заборе, забил по паре гвоздей в табуретки, чтобы были крепче и не скрипели, почистил от налипшей грязи дорожку, прибрал и сжег мусор во дворе.

На пятый день от момента моего пробуждения в этом мире, когда Оллы не было дома, а я укреплял калитку, напротив меня молча остановились два молодых парня. Я поднял голову – один из них был тот самый Сайм, которого я выкинул в первую ночь.

У второго от угла глаза, пересекая бровь до самых волос, тянулся довольно грубый широкий шрам. Я занервничал – похоже, это тот самый друг Оскара, о котором рассказывала Олла, но вот имя его я вспомнить не мог. Внутренне одернув себя, я легким ударом вогнал топорик в косяк калитки и шагнул им навстречу.

-- Ну, что, очухался? – голос блондина был чуть насмешлив.

Второй стоял молча и недовольно смотрел на меня. Имя его всплыло в памяти само собой.

-- Спасибо, что довел до дома.

Я смотрел ему в глаза, ожидая хоть какой-то реакции, но он, почему-то нахмурившись и буркнув:

-- Сочтемся, – отвернул лицо в сторону.

Между тем, Сайм, похоже, довольный тем, что я не настроен агрессивно, резко сдернул с пояса маленький мешочек и кинул мне прямо в лицо. Поймал я его совершенно машинально, заметив, как на лице Сайма мелькнуло разочарование.

-- Смотри-ка, Гайн! – неприятно заржал Сайм. – Вон как наловчился ловить!

Не то, чтобы я обладал слишком тонкой душевной организацией, но по словам, интонациям, даже по движениям этих двух легко было догадаться, что в группе из трех друзей – Оскара, Сайма и Гайна существовали какие-то подводные течения, о которых я на данный момент просто не знал. Мне мерещились в словах этих «друзей» и подначка, и даже -- некая неприязнь. Я помнил, что Олла рассказывала о них именно как о лучших друзьях, но явно не все было так просто.

Я раскрыл ладонь и с любопытством посмотрел на небольшой мешочек из мешковины. Внутри было что-то металлическое. Молча и вопросительно глянул в глаза Сайму.

-- Йорх сегодня выдал, – непонятно пояснил Сайм, и поскольку я продолжал молча смотреть ему в глаза, несколько раздраженный моей бестолковостью, добавил: -- Сарт прислал оплату за прошлую седмицу.

Я кивнул, сделав вид что так и нужно, подкинул мешочек на ладони, и это простое действие привело к тому, что Сайм, похоже, чертыхнулся. Во всяком случае, произнесенное им «хруфт» звучало именно как ругань. Он полез в собственный карман, вынул два серебристых прямоугольника и несколько раздраженно сказал:

-- Вот, при свидетелях отдаю, – он мотнул головой в сторону молчащего Гайна, и торопливо добавил: -- Да и ты сейчас трезвый, а то потом опять будешь орать, что я не отдал…

Я по-прежнему молчал, и тогда он с некоторым вызовом добавил:

-- Йорх велел узнать, когда ты на работу выйдешь? Лодка пятый день пустует, прибыли с тебя нет, а стая ждать не любит.

Выбор у меня был невелик, я все еще откровенно трусил сунуться в мир самостоятельно, потому ответил просто:

-- Как ребро заживет, работать нормально смогу, тогда и выйду.

-- Ты что, нас даже в дом не пустишь? – вмешался Гайн.

Только сейчас я обратил внимание, что стою перед ними, перегораживая путь к калитке. И мне совсем не хочется впускать их в дом – я помню скотское поведение пьяного Сайма. Потому я совершенно спокойно ответил:

-- Нет. Не впущу. У меня работы по дому накопилось, так что в другой раз.

Они как-то странно переглянулись и Сайм с непонятной мне подковыркой спросил:

-- Ты что, даже в «Семилапа» сегодня не пойдешь? Маха еще вчера говорил всем, что сегодня снова девки из «Кровавой розы» у него будут.

Черт знает, правильно ли я его понял, но решил, что «Семилап» -- местный бар или трактир, Маха – его владелец, ну а «девки из «Кровавой розы»» -- шалавы.

-- Говорю же, ребро сломано. Я и так еле двигаюсь, не до девок мне.

Они еще с полминуты попереминались и попереглядывались, но поскольку я молча стоял, загораживая им проход, Гайн как-то демонстративно сплюнул в сторону, шлепнул по плечу Сайма и скомандовал:

-- Пошли отсюда!

После их ухода я рассмотрел монеты из мешочка. Серебристые прямоугольники с отверстием на одном конце, точно такие же, как и те два, что отдал мне Сайм. Они были по размеру немного меньше медяшек, что я раньше видел у Оллы. Похоже, он вернул какой-то долг. Всего в мешочке было четыре таких монеты, и туда же я добавил пару от Сайма.

Олла вернулась ближе к вечеру и так нахваливала меня за ремонт, с такой нежностью и благодарностью поглаживала по плечу, что ничего кроме неловкости я не испытывал.

Хоть умом я и понимал, что сын Оллы был изрядным говнюком, но меня все же сильно смущала ее реакция на эти, в общем-то самые простые действия. За каждую мелочь она хвалила меня так, как будто я совершил подвиг. И хотя сама с утра до вечера была занята какой-то работой, но чуть ли не гордилась моими «достижениями».

Видно было, что Оскара своего она нежно любила и с легким сердцем, простив все прежние обиды, улыбалась мне, как совершенно счастливый человек.

Для меня это был довольно неуютный момент. Умом я прекрасно понимал, что на мне нет вины за прежнее поведение сына Оллы. Я даже не виноват в том, что он ухайдакал себя до смерти, но каждый раз, когда она меня хвалила, я остро ощущал неловкость.

Кроме того, я прекрасно знал, что в данный момент сижу у нее на шее. Я не приносил в дом денег, зато с аппетитом выздоравливающего поглощал все, что она ставила на стол. Я не знал, нужно ли мне отдать ей эти монеты или стоит самому что-то купить в дом?

Сама она, как я понял, зарабатывала деньги очень разными способами. Во-первых, в городе была какая-то обедневшая семья, которая не могла себе позволить служанку с проживанием, так что два раза в седмицу Олла уходила из дома на заре и возвращалась совсем поздно вечером. Кроме того, у нее были какие-то особо породистые куры, и большую часть яиц она продавала где-то на местном рынке. Ну и не брезговала любой работой, которую только могла ухватить.

Например, однажды, на третий или четвертый день моего присутствия в этом мире, она вернулась домой сильно после полудня и притащила приличных размеров корзину с грибами.

-- Представляешь, сынок, – голос ее полнился радостью, – только вошла в лес - целая поляна веснянок!

По мне, эти самые хваленые веснянки больше всего были похожи на обычные сыроежки. Однако, Олла, оставив на столе небольшую горсточку грибов, надела чистое платье и новый передник, тщательно прикрыла содержимое корзинки сероватой тряпкой и куда-то исчезла. Как потом выяснилось, такая корзинка этого местного деликатеса в городе продалась почти за сорок медяшек.

Поколебавшись, Олла горделиво, но все же с некоторой опаской, выложила на стол медную кучку. Я тогда с любопытством разглядывал небольшие прямоугольники(убрала “ч”. У Мари прямоугольниЧки, а у мужчины - прямоугольники - не по-девчачьи.) монет, взял одну из них, покрутил, рассматривая достаточно аккуратную чеканку, заметил, что возле торца на каждой монете есть дырочка – скорее всего для того, чтобы удобнее было собирать в связку, и положил монету назад. Я все равно не понимал ее стоимости.

В уголках глаз мамы собрались лучики морщин, от улыбки лицо посветлело и даже помолодело. Она чуть неуверенно спросила:

-- Сынок, а давай на рынок сходим вместе. Ежели суты сразу десять мерок брать – оно подешевле выйдет. А нам бы с тобой надолго хватило.

Больше всего эта самая сута похожа была на перловку. Пожалуй, отличия были только в том, что зерна были чуть крупнее и имели желтый оттенок. Каша из нее казалась обильно сдобренной маслом. Увы, это был просто обман зрения – большая часть нашей еды была довольно постной и вполне вегетарианской.

Рано или поздно, а дом все равно нужно было покидать, поэтому я согласно кивнул головой и ответил:

-- Ну надо, так сходим.

***

Если смотреть на рынок с высоты птичьего полета, то он казался слишком уж велик.

Штук двадцать рядов длинных деревянных навесов, под которыми на прилавках выставляли фрукты-овощи-крупы-молочку. Почти четыре ряда занимали всевозможные дары моря. Центральные ряды были отданы под ткани и обувь, украшения и изделия из кожи. А самый дальний от моря край занимали небольшие, но шумные загоны со скотом и птицей.

Почти одновременно на рынок с двух противоположных сторон вошли две пары людей.

Молодой мужчина, толкающий перед собой плетеную двухколесную тележку. Он шел с достаточно еще моложавой матерью, которая частенько поглядывала на него. В противоположные ворота вошла тощенькая темноволосая девушка, которая сопровождала грузную прихрамывающую женщину. Пары несколько бестолково бродили между прилавками, покупая то одно, то другое.

Корзины в руках Мари и ее матери постепенно наполнялись. Два увесистых мешочка разной крупы, небольшой кусочек сала – Нерга придирчиво и долго выбирала самый «скучный» и самый дешевый, без единой мясной прожилки, долго торговалась с мясником и, наконец, довольная, завернув добычу в чистую, прихваченную из дома тряпицу, кинула в свою корзину.

-- Мама, посмотри… -- Мари кивнула на прилавок, над которым с жужжанием летала здоровая недовольная пчела.

В глиняных плошках горками лежал засахаренный мед. Костлявая продавщица недоверчиво и небрежно оглядела покупателей, подозревая, что эти двое точно ничего не купят – слишком бедной выглядела их одежда.

Нерга с сомнением покосилась на прилавок, неодобрительно покачала головой, как бы осуждая такую «роскошь», но глянув на жалобное лицо дочери, вздохнула и принялась торговаться, тщательно выбрав самую маленькую порцию.

Плошка была размером как обычная чашка, грамм на триста, и меда в ней было чуть выше половины, но Мари не удержалась, и, не дав продавщице завязать горлышко, сунула палец, с трудом ковырнув вязкую плотную массу, закинула комочек в рот.

Прижмурив глаза от удовольствия, она на секунду замерла, с горечью подумав : «Безумно вкусно! Но до чего же я докатилась… Эти гроши, которые мы зарабатываем – их же ни на что не хватает». Настроение ее начало портиться, и она, подхватив корзину, потащилась за Нергой дальше – на очереди были какие-то овощи.

Пробираясь в шумной толпе, резко пахнущей потом, рыбой, морем, пряностями и навозом, старательно избегая столкновений с такими же плетеными тележками как у него, Оскар краем глаза зацепил забавную сценку – тощая девчонка, прежде чем убрать покупку в корзину, зацепила комочек меда и сейчас обсасывала собственный палец с блаженным выражением на лице, прижмурив глаза от удовольствия. Пожилая прихрамывающая толстуха рядом с ней углом передника стерла крупные капли пота с багрового, замученного лица и ворчливым, но добродушным голосом сказала девчонке:

-- Ну, будет уже, будет… Пошли, еще столько дел.

Оскар на секунду отвернулся, и их разъединила толпа. Между тем, они с Оллой уже подошли к тому самому торговцу, где мама собиралась сделать «крупную» закупку. Олла бдительно наблюдала, как торговец считает мерки, высыпая крупу в мешок. На взгляд Оскара, мерка содержала грамм пятьсот-шестьсот не больше.

Заметив, а точнее, унюхав на соседнем прилавке что-то копченое, Оскар оставил мать следить за крупой, а сам двинулся туда, на этот дивный запах. Над головой продавца с толстенной палки свисали солидные ломти копченого сала и мяса – это именно от них шло такое благоухание. На самом столе были выложены крупные тушки копченых кур и коричнево-золотистые птички размером поменьше.

Оскар невольно сглотнул, и в памяти мелькнула зажмурившаяся девчонка, наслаждающаяся медом. Олла кормила сына сытно, но ни мяса, ни птицы за все это время на столе не было. Пустые супы, которые она сдабривала зажаркой на постном масле, разваристые каши с овощами. Даже рыбу они ели только дважды.

Оскар ткнул пальцем в массивную, килограмма на два с половиной, коричнево-янтарную тушку и спросил:

-- Сколько?

-- Семь медяков.

Он задумался. Медяков не было, а сколько именно их содержится в серебрушке, он даже не представлял. Мяса хотелось так, что он судорожно сжал челюсти и достал мешочек. Мелькнула мысль: «Хоть бы до дома дотерпеть, а то слюной захлебнусь», и опять в памяти возник образ зажмурившейся девчонки.

С серебрушки он получил сдачу – двадцать одну медяшку. Пожалуй, это было совсем неплохо. Уже гораздо более уверенно он ткнул пальцем в приглянувшийся, глянцево-блестящий кусок копченого сала с солидной мясной полоской.

За спиной ахнула Олла и, схватив его за рукав рубахи, оттащила в сторону, торопливо заговорив:

-- Сынок, ты что, ты что! У меня же денег не хватит! Я же столько с собой и не брала!

-- Мам, ты пока на работе была – мне Сайм принес за прошлую неделю деньги. Ты не переживай, нам на все хватит, еще и останется!

Кажется, эти слова потрясли Оллу, она растерялась и даже не нашла, что сказать, просто неуверенно пожав плечами. Оскар уже давно понял, что свой заработок «сынок» предпочитал проматывать с друзьями, предоставив матери «честь» кормить его. Потому только ободряюще кивнул «матери» и вернулся к торговцу копченостями.

И сало, и курица были завернуты в кусок нашедшейся у Оллы холстины и торжественно водружены поверх уже лежащего в тележке мешка с крупой.

Глядя на довольное, но чуть растерянное лицо Оллы, Оскар улыбнулся, резко развернул тележку и под ее причитания: -- Куда ты, сынок, куда?! – шустро двинулся к следующим прилавкам.

Вакханалия покупок была не такой и долгой, но теперь в тележку добавились и солидных размеров глечик меда, и три румяных каравая душистого белого хлеба, и узелок с крупнозернистым желтоватым творогом, придавленный сверху куском сливочного масла.

Уже двинулись к выходу с рынка и довольная, но, пожалуй, слегка встревоженная Олла, мягко выговаривала сыну за слишком дорогие деликатесы, когда где-то совсем рядом раздался дикий крик:

-- Мама! Мама, мама… Мама… ну, вставай же!

Слушающий воркотню Оллы Оскар только через несколько секунд сообразил, что крик был на русском…

Он замер, даже не сразу поняв, что нужно делать, потом резко развернулся, схватил Оллу за руку и, вручив ей ручку тележки, прямо-таки скомандовал:

-- Стой здесь! Я сейчас вернусь! – и, не слишком деликатно расталкивая людей, кинулся в соседний торговый ряд.

С трудом пробившись сквозь тесную толпу, он увидел ту самую девчонку, стоящую на коленях в пыли возле лежащей толстухи с густо-багровым, еще более потемневшим лицом. Их корзины с продуктами валялись рядом. Одна из них опрокинулась, и из нее выкатились какие-то темно-серые продолговатые овощи. Оскар краем глаза заметил, как среди ног стоящих в толпе людей мелькнул силуэт согнувшегося мальчишки, и детская чумазая рука начала торопливо хватать те овощи, что подкатились к нему ближе.

Девчонка изо всех сил пыталась приподнять голову женщины, очевидно еще не понимая, что мать мертва. От ее судорожных движений тело колыхалось и мгновениями казалось, что толстуха просто прилегла на минутку. Толпа встревожено гудела, а Оскар не мог отвести взгляд от навеки застывшего мертвого лица женщины. Ее тусклые открытые глаза были устремлены в небо…