14

Григорий

В отличие от отца, который всю жизнь занимался бизнесом, мать Гриши была хирургом. Она только недавно закончила практиковать и ушла на пенсию, решив, что трое внуков — детей старшей сестры Прозорова, — достаточная причина для ухода с работы.

И она всегда говорила: «Ни одна операция не обходится без боли. Боль — симптом не только болезни, но и выздоровления. Мёртвые ничего не ощущают».

Да, Гриша сейчас был жив — потому что у него ужасно болело. И не глаз, слегка заплывший от меткого удара Инны, и не остальное тело, которое она била, не слишком сдерживаясь, а сердце и душа.

Он всегда знал, что Инна страдала, когда узнала правду о его поступке. Но только сейчас, наблюдая за тем, как она плачет и кричит, чувствуя её резкие удары — не сильные, но ощутимые, — понял по-настоящему, насколько существенный вред ей причинил.

И от этого ему было больно.

Он не знал, что ещё сказать или сделать. Не понимал, как просить прощения, какими словами. Что произнести в своё оправдание, ведь оправданий нет и быть не может. Не в их ситуации.

Даже спустя двенадцать лет Инне было плохо, словно всё случилось вчера. Но Гриша её понимал — он чувствовал то же самое, не имея сил отпустить произошедшее перед выпуском. Неспособный принять собственную подлость по отношению к девушке, которая его любила.

— Что за подарок? — очень тихо, с большим трудом спросил Прозоров, поставив Инну на пол в лифте, чтобы нажать на кнопку.

Она ответила тоже почти неслышно, не открывая глаз.

— Свитер тебе вязала.

Сердце пропустило удар. И ещё один, и ещё, когда Инна продолжила с какой-то бесконечной усталостью:

— Оставалось немного, один рукав. Но я всё выбросила в мусорный контейнер в тот же день.

Очень хотелось вновь сказать: «Прости», — но Прозоров промолчал. Его тошнило от себя, от тех событий, оттого, что он понимал: ему стоило тогда признаться самому. Всего лишь признаться, и всё было бы по-другому. Возможно, Инна смогла бы его простить. Тогда — возможно, да. Но не сейчас, спустя столько лет, когда они давно стали друг другу чужими.

Двери лифта распахнулись, и Гриша вновь подхватил Инну на руки. Он не слишком понимал, зачем так поступает — до его квартиры оставалось буквально десять шагов, она могла бы дойти, — просто делал, и всё.

Хотел привычно открыть замок своим ключом и беззвучно чертыхнулся, вспомнив, что ключи от квартиры остались в машине.

Пришлось вновь опускать Инну на пол и нажимать кнопку звонка.

Плохо. Валя проснётся. Или повезёт, и дочь уснула крепко, не услышит?..

Он понял, что не повезло, как только замок щёлкнул, дверь приоткрылась, и в получившуюся щель просочился восторженный детский визг:

— Па-па-а-а пи-и-сс-о-ол!