ГЛАВА 19
Реальность оказывается жестче и безжалостней, чем я полагала. Поцелуи мужчины, которые волновали еще несколько дней назад, теперь рвут внутри меня что-то на мелкие части, и те начинают кровоточить так сильно, что мешают дышать.
Мы сидим на теплом паркете, я в коконе из мужских рук, напротив то самое синее небо, а я…
А я думаю лишь о том, что серый цвет перебивает все остальные и окрашивает собой все другие цвета моей жизни.
Не могу…
И поцелуи, и объятия, и взгляд, и шепот мужчины, который так близко, кажутся далекими и чужими. Я пытаюсь… правда пытаюсь понять и… Скольжу ладонями по красивому лицу, долго смотрю на губы, которые пытались меня соблазнить, как обычно, втянуть в чувственный танец, а добились лишь того, что я дрожу, как осиновый лист. И эта дрожь настолько сильна, что Костя ее замечает и начинает меня успокаивать.
— Маш, — говорит он, вплетаясь пальцами в мои короткие волосы, — Маш, не волнуйся так. Ничего страшного. Ну… подумаешь, приурочим это к другой памятной дате.
Я вскидываю голову, перестав рассматривать маленькую трещинку на паркете, снова всматриваюсь в голубые глаза.
— Конечно, хотелось, чтобы сегодня… это бы точно запомнилось нам обоим… — он улыбается, не замечая, что я не просто дрожу, меня уже сильно колотит. — Завтра тоже повод прекрасный. Новый год — новая жизнь. Ну чего ты, Маш? Говорю же — я не обижаюсь и все понимаю. Еще один день без секса — это фигня, когда столько ждешь.
Я уверяю себя, что он пытается меня успокоить, но…
Он такое значение придает тому, чтобы сделать это в особенный день, а я… Для меня любой день стал бы особенным. И так пусто звучит его: «день без секса»… Секса, а не любви…
Да, пустяк, романтика для наивных девочек, просто он говорит прямо и в лоб, как делает большинство мужчин, но…
— Сегодня просто вместе поспим, — продолжает он улыбаться, любуясь моими прядями в свете свечей. — Привыкнешь ко мне. Маш, не переживай, у нас все получится.
Я качаю головой.
Потому что вдруг отчетливо понимаю, что нет. Даже если Влад ему ничего не скажет, и будет хранить нашу тайну, у этих отношений нет никакого будущего. У них даже нет этой ночи.
Я не смогу.
Лечь в одну постель с Костей, чувствовать его дыхание на своей шее, плечах, ощущать его запах, желание. Не смогу притвориться. Не выдержу до утра.
Но я молчу.
Так долго решаюсь на разговор, что Костя успевает сходить в душ, вернуться в одном полотенце и снова сесть напротив меня. Он пытается проверить: не передумала ли я, не стала ли храбрее и насколько сильно меня возбудил его вид, когда по обнаженному телу ползут капли воды. Но поцелуй обрывается, когда я не отвечаю.
— Маш… — начинает он, но я выдыхаю и прерываю новую попытку меня успокоить.
— Костя, нам надо поговорить!
Он пытается отшутиться, перенести разговор на завтра, обнимает меня, но я освобождаюсь и упрямо смотрю на него.
— Хорошо, — выдыхает он слегка раздраженно, поднимается, смотрит на меня и кладет руку на полотенце.
Я замираю, думая, что он снимет его. Нет, шока, конечно, не будет — я все это не раз видела в интернете, и все же так Косте будет больнее, а я не хочу. Перевожу взгляд на дверь, нервно сглатываю, и, еще раз вздохнув, Костя просто поправляет полотенце на бедрах.
— Я… — не знаю, с чего начать, не знаю, как объяснить, как не задеть его сильнее, как подобрать те самые слова. — Костя, у нас ничего не получится…
— Я уже говорил, что ты напрасно переживаешь, — перебивает он.
— Я не об этом. Отношений не будет. Свадьбы не будет. Не будет совместного проживания, и… — эти слова даются особенно трудно, но я их озвучиваю. — Не будет… секса в новогоднюю ночь.
Наконец он фокусирует на меня осмысленный взгляд. Осматривает сверху вниз, чуть прищуривается, и я начинаю чувствовать себя, как на каком-то допросе по ложному обвинению, и даже не верю своим ушам и глазам, когда он безразлично пожимает плечами и жестко требует:
— Объяснись.
А, впрочем, это даже хорошо, что он так. Я нахожу в себе еще толику силы, чтобы продолжить и не мямлить про то, что мы не подходим друг другу. Конечно, я не собираюсь впутывать в это его старшего брата. Это только моя вина, только моя реакция на него, только мое решение. И только мне отвечать. Я начинаю говорить о том, что не подхожу ему, что он замечательный, все дело только во мне…
— Подожди, — снова перебивает Костя и отвлекается на писк своего телефона.
Ищет его в карманах отброшенных брюк, рассматривает какое-то сообщение, которое может быть обычной навязчивой рекламой. И, тем не менее, он с куда большим интересом возится с телефоном, чем вслушивается в то, что я хочу ему донести.
Он так долго смотрит на сообщение, очень долго, невыносимо долго. А когда переводит взгляд на меня, я понимаю, что он уже знает.
Он знает причину.
Знает о Владе.
И он знает о том,что было у нас с его братом.
Тот, кто раскрывает Косте все карты, не держит меня в неведении. Я понимаю это, когда пиликает мой телефон. Неловко встаю на непослушных ногах, ищу свою сумочку, достаю телефон и нажимаю холодным пальцем на ссылку с незнакомого номера.
Она переносит меня на ютуб, где начинает звучать музыка Maroon «Goodnight goodnight» и крутиться ролик из черно-белых фотографий с двумя фигурами у стены — мужчины и женщины. Хорошие снимки, красивые фотографии, они так отчетливо и правдиво передают все, что происходит между этими двумя. Происходит между Владом и мной.
Здесь видно и первый испуг, и неловкость, и вспыхнувшую страсть, и волнение, и напор. В деталях можно отследить путь греха — от сомкнутых над головой рук, до момента, когда пальцы переплетаются. И когда одна рука мужчины уже в моих расстегнутых джинсах, и я с удовольствием дышу в губы напротив.
Объяснений происходящему нет и не нужно. Но тот, кто подготовил этот слайд, хочет добиться особенного эффекта и, наверное, не один час убил на название. Не менее яркое, чем содержание ролика, только сильнее бьющее по оголенным нервам и в сердце.
Я читаю его раз сто или тысячу. В любом случае, больше, чем Костя, потому что оно чертит на моем теле дорожку из правды ржавым гвоздем, а мне даже нравится эта тупая, никчемная боль, потому что я ее заслужила.
«Маха-даваха, или Она просто приехала с женихом в гости к старшему брату» — вот такой заголовок.
Он привлекает несколько сотен просмотров, зарабатывает десятки лайков и заставляет не скупиться на комментарии. В некоторых из них я узнаю фамилии одногруппников, и комментарии и просмотры растут на глазах, ведя все новые лица, которые это увидят.
Я закрываю глаза, потому что все равно уже больше не вижу ничего, кроме черноты, которая меня окружает. А она вдруг взрывает тишину, отказывая мне в маленькой передышке, и заставляет смотреть, как Костя раненым зверем мечется по комнате, круша все вокруг.
В сторону с грохотом летит массивное кресло, чудом не зацепив задрожавшие свечи. В стекло гардероба несется какая-то статуэтка и оставляет на нем уродливые полосы и дыру. Осколки опадают колючими снежинками, по которым ступают босые ноги, продолжая рушить, уничтожать.
Молча.
Не глядя на меня.
Не желая смотреть на ту, которая предала.
Возможно, он даже не помнит, не понимает, что я еще здесь. Потому что я стою у окна, незаметной, в недосягаемости от гнева, который вырвался наружу, уродуя красивое лицо практически до неузнаваемости, превращая мужчину, который любил меня, в страшного незнакомца.
Впрочем, нет.
По-настоящему страшным он становится в тот момент, когда рывком сбрасывает с постели покрывало, простынь, принимается за подушки и вдруг замечает под одной из них мужские часы.
Слишком дорогие и эксклюзивные, чтобы можно было принять их за часы кого-то другого.
И слишком врезавшиеся мне в память, чтобы я, как и Костя, их не узнала.
Воцаряется тишина, и это хуже, чем грохот. И кого-то, кто стучит в двери, она пугает так же сильно, как и меня.
Костя рассматривает часы, крутит их из стороны в сторону, а потом бросает на меня лихорадочный взгляд и со странной, дрожащей улыбкой зачем-то мне сообщает:
— Браслет из платины, два багетных бриллианта, противоударные, водонепроницаемость и хронометр с функцией автоматического подзавода… Сорок пять тысяч баксов…
Улыбка становится шире и сменяется смехом.
— Сорок пять тысяч баксов! — Костя вцепляется пальцами в свои волосы, с силой их тянет, наверное, пытаясь притупить ту боль, которая съедает его изнутри и рвется наружу через потерянный взгляд. — Маш, сорок пять тысяч баксов, прикинь! Приличная сумма, чтобы…
Он не успевает договорить, но я уже сжимаюсь от тех слов, которые маскируются новым хохотом и тонут в ударе, идущем от двери. Машинально перевожу взгляд на звук, с трудом концентрируюсь, чтобы понять, что это врывается Влад. Он застывает на пороге, оценивает обстановку, находит взглядом меня и требует:
— Мария, выйди.
Я отталкиваюсь от подоконника, скребу тапочками по полу словно старуха, и успеваю сделать всего пару неуклюжих шагов, когда Костя снова заходится хохотом.
— Какая послушная, — тянет он, наблюдая за моим отступлением. — С первого слова… А всего-то и надо было залезть в твои трусики и расшевелить тебя пальцем!
— Мария, выйди, — не глядя на меня, подгоняет хозяин дома.
Я выныриваю из оцепенения, пытаюсь сбросить с себя путы обиды и разочарования, которыми Костя хочет меня удержать. Но нет, я здесь не нужна. Мне рядом не место… лучше правда уйти, и…
Я уже на пороге, когда слышу, как в комнате снова что-то с грохотом падает, раздаются звуки какой-то возни, а потом опускается тишина, делая громче дыхание, и болезненней — шепот:
— Твои часы, Влад… Помнишь, ты смеялся, а я говорил, что я найду что-то, что тебе тоже понравится, что-то, что ты тоже захочешь до боли в зубах… Ты не верил. А я говорил, что найду это первым! Ты поставил на кон эти часы, и вот…
Я медленно ползу от двери, не желая слышать, не желая понимать, не желая принимать, что все, что я слышу — правда. И заставляя память не прокручивать десятки раз в голове: «Что-то… что-то…». Что-то — это не живой человек, это вещь, а я…
— Я ведь выиграл! — надрывно смеется Костя. — Нашел то, что тебе понравилось, захотелось. И ты проиграл не один раз, а два! Потому что я уже взял это! Понял ты?! Я это взял!
Я слышу тихий голос Влада, удивляясь, как ему удается оставаться спокойным. А впрочем… почему я думаю, что его это как-то заденет, что ему есть какое-то дело до того, что я все это слышу. И теперь знаю, что я — просто приз в отношениях братьев, спор, что я — неодушевленный предмет, который можно не просто взять, но и растоптать его.
Медленно, наощупь, все так же глядя на открытую дверь, спускаюсь по ступенькам огромного, тихого дома.
Вздрагиваю от нового звона, закрываю уши от нового приступа смеха и срываюсь на стремительный бег, когда слышу:
— Забери их! Слышишь, забери их себе! Я взял больше! Взял то, что хотелось тебе! Она уже…
Я несусь по полутемному дому, рывком открываю дверь, отбиваюсь от дворецкого, который пытается уговорить меня сначала одеться. Кажется, он все-таки умудряется в последний момент накинуть мне на плечи пуховик, но тот слетает, едва я все-таки вырываюсь на улицу.
Первое, что я вижу — в стороне, у огромной ели, взгляды всех тех, кто был на этих каникулах. У каждого в руке телефон, лица опущены, с них сверкают глаза, которые, кажется, меня обвиняют.
— Маша… — ко мне бросается Алина, и это последняя капля.
Они знают…
Все они знают, для чего именно я приехала с женихом к его старшему брату…
О чем я думаю в тот момент, когда срываюсь на стремительный бег за ворота? Вряд ли о чем-то конкретном. Я просто не могу оставаться здесь. Не могу посмотреть никому в глаза, не осмелюсь. И я не хочу, чтобы меня догнал тот, кто громко, перепрыгивая через пару ступенек, мчится за мной.
Я слышу его.
И чувствую.
Но я не могу…
Ворота долго не поддаются, как будто оберегая, пытаясь предостеречь, но я успеваю.
И несусь, не глядя, не разбирая дороги, ничего не видя перед собой, не слыша ничего, кроме запаха ели с грейпфрутом. Мне просто нужен глоток свободы, мне просто нужно чуть отдохнуть, я так устала бежать. А в тапках не холодно, в них до чертиков неудобно.
И еще они сильно скользят и такие неловкие…
Но понимаю я это поздно.
Слишком поздно.
Когда не успеваю убраться с дороги, заметив внезапный свет фар.
А потом только чернота надо мной и боль изнутри прорывается наружу, заставляя хрипеть и вынуждая глотать морозный воздух, обжигающий не только легкие, но и внутренности.
Вижу над собой какие-то незнакомые лица мужчин. Слышу, как один из них матерится и вызывает скорую помощь.
Для кого, интересно? А, да, Костя же поранил стопы осколками… правильно… все правильно, ему надо помочь…
Пытаюсь сказать это, и не могу. Пытаюсь подняться, не понимаю, почему я лежу на дороге, и не могу тоже. Наверное, я устала больше, чем думала.
И вдруг я вижу уже не чужое лицо, а Влада. Он приподнимает мою голову, кладет к себе на колени, что-то кому-то кричит. Но я не понимаю, о чем он. Я слышу только второго мужчину, который стоит надо мной, долго смотрит в мое лицо, а потом с горечью говорит:
— Блядь, вот и посмотрели на Снегурочку и новогоднюю елку.
Я с улыбкой закрываю глаза и успокаиваюсь, наконец-то найдя то самое, нужное слово, которое все объясняет.
— Блядь... — тихо шепчу я этому незнакомцу и Владу до того, как меня затягивает в болезненную темноту, чтобы я не слышала холода и запаха хвои с грейпфрутом. — Блядь — это слово мне идеально походит.