Глава 28 Южные Острова

Плаванье проходило легко, не смотря на мои опасения. Постепенно на горизонте появились первые острова. И они были совсем не похожи на Львиный берег.

Там, дома, мир был серым: скалы, холодное море, ветер, который рвал одежду и заставлял щуриться. Здесь же всё было ярким. Тёплый воздух заставил стянуть с себя меховую жилетку. Он пах солнцем и пряностями. Я стояла у борта, вцепившись пальцами в тёплую от солнца древесину, и просто смотрела. В прошлой жизни — ещё до того, как крепость стала моим миром, а цифры в гроссбухах — единственной мерой порядка — я мечтала побывать в таком месте. Мечтала в месте, где смешиваются сотни языков, где воздух густ от запахов дальних земель, где каждый корабль — это чья-то история, ещё не рассказанная до конца.

И вот теперь эта мечта стояла передо мной — живая, шумная, почти пугающая. Как кинолента с историческим сериалом.

Корабли теснились так плотно, что казалось, будто между ними невозможно провести даже маленькую лодку. Огромные торговые суда с тяжёлыми бортами, соседствовали с лёгкими быстрыми шебеками, чьи паруса напоминали крылья птиц. Тут и там мелькали потрёпанные суда с латаными парусами — ткань на них была сшита из лоскутов разных цветов, словно кто-то пытался залатать само время. Рыбацкие лодки, низкие и юркие, сновали между гигантами, как мыши между спящими медведями.

Были здесь корабли с чужими флагами — яркими, вычурными, с узорами, которых я еще не видела в этом мире. А были и такие, что шли вовсе без флагов, будто сами хотели остаться незамеченными. На их палубах стояли мужчины, у которых оружия было больше, чем товаров, — и взгляды у них были такие, что хотелось отвести глаза.

Торговцы кричали, перекрывая шум волн и скрип мачт. Кто-то орал с одного корабля на другой, споря о цене, которую ещё даже не успели назвать. Кто-то ругался так яростно, будто от этого зависела судьба целого королевства. А кто-то — самый хитрый, самый нетерпеливый — уже пытался продать товар, хотя судно ещё не успело пристать к берегу: тянул руку через воду, махал свёртками, выкрикивал названия пряностей и тканей так, будто каждое слово само по себе стоило монеты. Я понимала все это интуитивно, на уровне инстинктов. Языка этих людей я не знала, но хотела выучить, если представится такая возможность.

Люди в ярких одеждах мелькали повсюду: в белых накидках, в красных и синих плащах, в широких поясах, увешанных мешочками и кинжалами. Дети бегали между ящиками и бочками, смеялись, кричали, будто весь этот хаос был для них привычной игрой.

Я смотрела и не могла насмотреться. Сердце колотилось где-то в горле, а пальцы всё крепче сжимали борт — не от страха, а от того, что мир вдруг стал таким огромным, таким настоящим, таким невозможным. Это был не аккуратный причал, не тихая гавань, куда корабли заходят, чтобы переждать шторм. Это был живой, шумный, опасный порт — место, где каждый миг решалось, кому повезёт, а кому нет.

Где-то рядом раздался голос Горана — спокойный, собранный, будто он видел такие порты каждый день:

— Держи себя в руках Айла де Броган.

— Я еще ребенок, да и к тому же женщина, мой господин, мне простительно. — Я усмехнулась глядя ему в глаза. Потому что, сколько бы я ни думала, я не знала, что восхищение тоже может быть тяжёлым. Что оно может давить на грудь, заставляя дышать чаще, и одновременно делать тебя беззащитной перед всем этим великолепием.

А порт продолжал жить своей жизнью — кричал, дымил, торговал, угрожал и манил. И я стояла и смотрела, чувствуя, как мечта из далёкого прошлого становится моей настоящей реальностью.

Корабль медленно подходил к причалу. Я видела, как вперёдсмотрящий на носу выкрикивал команды, как матросы метались по палубе, готовя канаты. Рядом швартовались другие суда — кто-то с грохотом ударялся бортом о деревянные сваи, кто-то подходил так плавно, будто скользил по воде. Наш капитан перекрикивался с береговыми рабочими, и в этом обмене резкими фразами было столько привычной жёсткости, что даже шум порта на мгновение будто стал чуть понятнее.

Потом бросили канаты. Они упали на причал с тяжёлым хлопком, и рабочие тут же подхватили их, наматывая на кнехты. Доски заскрипели под весом корабля, когда он наконец замер у стенки. В этот момент всё словно выдохнуло: паруса опали, люди на палубе чуть расслабились, а порт, наоборот, будто набросился на нас с новой силой.

Горан кивнул мне — мол, пора. Я сжала кулаки, прогоняя дрожь, и шагнула к сходням. Нантгир шёл чуть впереди, прямой, собранный, будто уже привык к тому, что мир не обязан быть удобным. Я старалась ступать так же уверенно, но стоило мне сойти на причал, как всё обрушилось заново — жара, вонь, крики, суета.

По дороге к месту, где можно было нанять повозку, нам пришлось пережить апокалипсис, как по мне. Вонь сшибала с ног, ударяя по самому уязвимому — обонянию. От палящего южного солнца мне казалось, что я вот-вот растаю и растекусь лужицей поэтому грязному порту. Крики мешали сориентироваться, толпа давила. Пару раз я чуть было не отстала и не потерялась.

Наконец нам удалось выйти на чистую площадь, где слуга юнга спокойно нанял нам приличную на вид карету. К дому рода Онне мы ехали через самую гущу портовой площади. Мимо нас проносились тележки, гружённые мешками, мимо сновали носильщики, сгибаясь под тяжестью тюков. В какой-то момент порт превратился в стихийный восточный базар из моего прошлого. Торговцы выкрикивали названия товаров так, будто каждое слово было заклинанием, способным заставить покупателя достать кошелёк. Кто-то предлагал ткани, кто-то — пряности, кто-то кричал, что у него самый свежий улов, хотя рыба лежала на деревянных лотках уже не первый час.

Я ловила обрывки фраз на незнакомых языках, пыталась угадать, о чём спорят двое мужчин у бочки с маслом, и всё время чувствовала, как этот город будто проверяет меня: выдержит ли, не растеряется ли, не сдастся ли под напором его бесконечной жизни.

Мы свернули с главной набережной в узкие улочки. Здесь было чуть тише, но не спокойнее — просто шум стал другим. Вместо криков торговцев слышался стук молотков, чей-то смех из приоткрытой двери риада. Тени от домов падали на мостовую, и в этой прохладе я наконец смогла чуть глубже вдохнуть.

Дорога поднималась вверх, к холму, где среди апельсиновых рощ прятался касбах рода Онне. С каждым шагом городская суета оставалась позади, и шум постепенно сменялся шелестом листвы и далёким звоном колокольчиков на шеях коз. Воздух пах жасмином и нагретой землёй, и от этого контраста кружилась голова: только что я была в самом сердце хаоса, а теперь ехала по тихой дороге, будто переходя из одного мира в другой.

Наконец мы вышли к высокой стене касбаха. Она была сложена из тёплой, рыжеватой глины — такой, будто её месили руками прямо под солнцем, а потом лепили из неё стену. В лучах солнца стена казалась живой: в ней играли оттенки охры, терракоты и тёмного мёда, а тени ложились на неё глубокими синими мазками.

Ворота были массивными, из тяжелого дерева, выкрашенного в пронзительно‑синий цвет — такой яркий, что от него чуть рябило в глазах. По дереву шла тонкая резьба: переплетённые листья, завитки, похожие на волны, и маленькие звёзды, будто рассыпанные чьей‑то рукой. Я не успела рассмотреть узоры — слишком устала от дороги, слишком хотела просто оказаться внутри, там, где можно было хоть ненадолго выдохнуть и снять тяжелое одеяние, в котором я задыхалась.

Над воротами нависал небольшой козырёк, затеняющий вход, а по бокам стояли каменные столбы, потемневшие от времени и ветра. На одном из них виднелась старая надпись, выцарапанная так давно, что буквы почти стёрлись — остались только намёки на линии, будто следы чьих‑то торопливых пальцев.

Стражники у ворот почтительно поклонились Горану. Один из них положил ладонь на резную накладку, будто не просто отпирая путь, а подтверждая право на вход. Тяжёлые створки медленно распахнулись, скрипнув петлями, и в этот звук будто вплелся весь шум города — но тут же остался позади, отрезанный стеной.

Мы въехали во внутренний двор, и я остановилась, оглядываясь. Здесь было тихо, прохладно, спокойно. В центре двора журчал фонтан, по стенам вился плющ, а в глиняных горшках цвели яркие цветы. Пол был вымощен плоскими камнями, нагретыми за день, но уже отдававшими тепло не жаром, а мягкой, уютной лаской.

Это место было крепостью, но совсем другой — не той, что защищала от ветра и врагов, а той, что хранила покой и тень. И впервые за долгое время я почувствовала, как напряжение, стягивавшее плечи все эти дни, чуть ослабло.

Навстречу нам вышла женщина. И я поняла, что значит быть королевой. Она была чуть старше Горана, но в её осанке не было ни тяжести лет, ни усталости — только уверенность человека, который привык, что мир прислушивается к его словам.

Её смуглая кожа казалась тёплой даже в прохладной тени двора, будто впитала в себя солнце всех этих земель. Длинные волосы цвета пепла свободно лежали тяжёлыми волнами, лишь с одной стороны забранные в тонкую косу с вплетённой в неё серебряной нитью — не для украшения, а как знак положения. Янтарные глаза — такие же, как у меня, — смотрели внимательно, цепко, без лишней суеты, будто она считывала не только черты лица, но и то, что прячется за ними.

На ней было платье из легкой ткани глубокого синего оттенка, подчёркнутое широким поясом из тиснёной кожи с серебряными накладками. Поверх накинут лёгкий кафтан с длинными рукавами, расшитый по краям тонкой серебряной нитью — не кричащей, но заметной, когда ткань ловила свет. На шее висело простое, но изящное украшение: янтарная подвеска на тонкой цепочке, будто отголосок её имени.

Она остановилась в нескольких шагах от нас, чуть склонила голову, приветствуя Горана не поклоном, а именно этим сдержанным наклоном — как равная - равному. А потом снова перевела взгляд на меня.

— Добро пожаловать в дом Онне, — сказала она спокойно, и голос её звучал так, словно эти стены сами придавали ему уверенности. — Вы, должно быть, устали с дороги.

Я кивнула, не сразу найдя слова. В её взгляде было что‑то такое, от чего хотелось одновременно и выпрямиться, принимая вызов и спрятаться, потому что ее удар тебя размажет. Она смотрела на меня так, будто пыталась разглядеть в моём лице что‑то знакомое — может быть, тень матери Айлы, а может быть, просто ту самую упрямую жилку, которая живёт в каждом из рода Онне.

Мейда чуть улыбнулась — не широко, а едва заметно, одними уголками губ, — и повела нас дальше, в прохладные комнаты, где пахло сушёными травами и старым деревом. Я шла за ней и чувствовала, как этот дом будто осторожно принимает меня: не сразу, не с распахнутыми объятиями, а так, как принимает крепость нового человека — внимательно, настороженно, но без враждебности.

Я шла за ней и думала о том, что, возможно, впервые в жизни оказалась там, где мне действительно стоило быть. Не потому, что меня привели, а потому, что я сама этого хотела.

И пусть впереди ещё было столько всего непонятного, столько вопросов, на которые не было ответов — сейчас я могла просто стоять здесь и чувствовать, как мир становится чуть ближе, чуть роднее, чуть понятнее.