Глава 9

Марина тут же бросается к окнам. Она едва не сбивает меня с ног и не выбивает из моей ладони чашку с кофе, проделывая молниеносный бросок к шторам. Она захлопывает их с поразительной легкостью, оставляет в комнате сероватый полумрак, к которому я стремительно привыкаю. Еще пару дней и яркое солнце мне покажется чем-то вызывающим и ужасным.

А Марина? Она уже привыкла?

Интересно, сколько она живет вот так? Ей даже не нужны его распоряжения или просьбы, она сама знает, как нужно, оберегает брата и заботится о нем с удивительной трепетностью. Будь он подонком или избалованным чудаком, разве она бы вела себя так? Родная кровь, конечно, имеет значение, но все-таки ее поведение подсказывает, что он действительно очень дорог ей.

Может, он много, что сделал для нее, и она теперь отдает долг, как может?

— Марина, а у вас есть своя семья?

— Семья? — она оборачивается, оказавшись не готовой к перемене разговора. — У меня двое взрослых сыновей. Они оба живут в столице, а их отец… мы в разводе уже много лет.

Ее зрачки на мгновение расширяются и она прикладывает ладонь к губам. Я не понимаю, что случилось, и оборачиваюсь к двери, но там никого не видно.

— Я не спросила у вас о том же, — произносит Марина. — У вас есть семья? Парень?

Мне становится смешно. Я прикрываю глаза от абсурда ситуации и держу нервный смех в груди, только это трудно. Мне пока далеко до душевного равновесия. Я подхожу к Марине и помогаю ей захлопнуть последнюю штору, которая перекрывает выход на балкон.

— Вы правда собрались сватать меня своему брату? — я перевожу взгляд на черную ткань и жду, когда глаза привыкнут к темноте и я начну различать хотя бы изгибы шторы. — У меня нет парня, но тоже есть брат. Так что я готова спорить, что вы старшая в семье.

— Да, он младше на десять лет.

— А для вас на целую вечность, — я коротко улыбаюсь. — Может, нам пора перейти на “ты”? Мне кажется, мы нашли общий язык.

Я слышу мягкий выдох, который звучит как согласие.

Я же соглашаюсь подыграть ей, попробовать еще один раз. Марина сказала, что много спорила с братом, значит она пробовала по-другому. Те же шторы она, скорее всего, держала и распахнутыми и сдернутыми с крючков. Не помогло или вовсе сделало хуже, поэтому она больше не спорит и закрывает их первым делом. Я чувствую это в ней, смотрю на ее спокойные чуть отстраненные жесты и вижу за ними тяжелый опыт.

Да и что добьешься силой от сильного мужика? Только если своих же слез. Я уже убедилась в этом, когда попробовала диктовать свои условия. Прямо и в лоб. Пришла на его этаж, потом узнала, какие крепкие руки у его охранника и, в конце концов, добилась лишь собственной истерики.

Силой не получится.

Эти шторы может раздвинуть только он.

Вот о какой помощи просит Марина. Сделать так, чтобы он сам потянулся к ним и позволил случиться свету в темной комнате.

— Я пойду открою, — Марина начинает хлопотать, не в силах стоять на месте больше минуты.

Она уходит к двери, и та открывается прямо перед ее лицом. Я замечаю, как в освещенном проеме мелькает крепкий высокий силуэт. Только силуэт, я не могу ничего разобрать сверх этого, потому что мужчина стоит против света. Лучи льются в мою сторону, это я сейчас как на ладони и я чувствую кожей, что он разглядывает меня. Тягучий морок приходит и крадется по моему телу вкрадчивым шепотом, я замираю, словно через разделяющее нас расстояние можно почувствовать коктейль из силы и мужской харизмы.

Я увожу взгляд в пол и пытаюсь найти хотя бы крупицы самообладания. Мне спокойнее в спальне, все-таки это не его этаж и здесь нет кухонного острова, на который он меня затянул. Черт… Он поэтому пришел сюда? Чтобы подальше от плохих воспоминаний? Он все-таки способен на эмпатию?

Дверь закрывается с характерным щелчком. Мы остаемся в комнате одни, и в ней тут же расцветают все мои сомнения и страхи. Буйный цвет женской впечатлительности во всей красе.

— Я не ждала вас, — говорю, поднимая глаза.

— Пугаю? — сразу в цель. — Уйти?

— Смотря для чего пришли.

— Я разговаривал с Когсвортом, — мужчина неспешно проходит вглубь комнаты и останавливается у кровати.

Он смотрит на нее, словно раздумывает присесть, но вместо этого делает еще шаг ко мне. С хриплым глухим выдохом, который кажется мне почти стоном.

— Он не имел права так поступать, — он чеканит слова с холодом. — Не имел право дотрагиваться до тебя…

— Он дотронулся до меня в первый же день, когда вы приказали запереть меня здесь.

Молчит.

Делает еще шаг.

С тем же выдохом.

— Он ничего не сделает тебе, — Хозяин игнорирует мой выпад. — Никогда. За его угрозой не стоит ничего реального, он думал только припугнуть.

— У него получилось.

Я обнимаю себя руками, в комнате становится прохладно. Мне не хватает одеяла или моего пиджака, который я потеряла еще вчера.

— Ты плакала вчера, — эти слова даются ему сложно, почти как шаги. — Я не хотел пугать тебя, я не понял твое состояние… У меня с этим проблемы.

— С “этим”? С общением? Воспитанием?

— Видимо, да.

Он снова разглядывает меня. Темнота не помеха ему? Хотя я тоже различаю больше деталей, в спальне нет специальных экранов и я могу увидеть хотя бы схематичный набросок его внешности. Он массивный как скала, широкий разлет плеч и крупные руки, в которых любая привычная вещь покажется игрушечной. У него атлетичное телосложение перевернутого треугольника и привычка останавливаться вполоборота. Он уводит правую сторону тела чуть назад. Раз за разом. Как надежно вбитый в мышцы рефлекс.

Я замечаю, что его рубашка лежит на полу. Видно, Марина выпустила из рук, когда бросилась к окнам. Я поднимаю рубашку и откуда-то беру тонну смелости, подхожу к мужчине сама и протягиваю его вещь.

— Мне кажется, это ваше. Я проснулась в ней… не помню, кто надевал ее на меня.

Мужчина медлит, рассматривая свою рубашку в моих тонких руках. Мне и самой это кажется странным, он же в первый день грубо сказал мне, чтобы я ничего не трогала в его доме. А теперь прошло всего пару дней и правила игры меняются на глазах.

— Я накинул на плечи, — отвечает он, — а ты сама потом надела. Ты мерзла.

Он вытягивает ткань из моих рук, жесткий край подкладки скребет по подушечкам, а сверху приходит его горячее дыхание. Хозяин делает еще шаг, чтобы было удобнее, но вдруг теряет опору и покачивается. Всего на мгновение, только внутри меня срабатывает непонятный рефлекс. Я подскакиваю к нему, давая опереться на себя и обхватываю руками его руки над локтями.

Черт…

Это всё из-за его тяжелых выдохов. Я слышала, что шаги трудно ему даются, и поэтому подумала, что он сейчас упадет.

Я замираю, не решаясь поднять глаза на него или отодвинуться, всё так чудно и диковинно, что в моей голове нет ни одной подсказки, как надо себя вести. Но страх притупляется, я стою, почти уткнувшись носом в его широкую грудь, и ничего не боюсь. Сейчас нет. Я слишком ярко чувствую, что он сейчас контролирует себя. Он не зол и не распален неизвестными мне эмоциями, я как будто впервые вижу его в хорошем расположении духа.

Но не в хорошем здоровье.

Все-таки с ним что-то не так.

Он не опирается на меня, скрипит зубами, но по-мужски упрямо переносит вес на свои ноги и следом отодвигает корпус. Как будто боится придавить глупую малышку, которая сама бросается под стрелу, не смотря на все предупреждающие знаки.

— Я ничего не сделаю, — он решает, что я затаилась, испугавшись его реакции. — Не трону.

Я киваю и хочу уже разжать пальцы, как угадываю то, что сбивает меня с толку. У меня вышла нервная хватка, я, не подумав, вцепилась в него так, что могла бы сделать больно, будь он обычного телосложения, а не железным монолитом. Я чувствую, что на нем такая же рубашка — правый рукав жестче и почти как панцирь. Я не могу пробиться сквозь него и ощутить его плоть, изгибы мускулов и тепло.

Мысленно прошу себя остановиться, только вместо этого поддаюсь моменту и веду пальцы выше. Пытаюсь все-таки нащупать правду под его рубашкой, она идет грубыми изгибами и стоит надавить сильнее, как с губ мужчины слетает перекрученный выдох.

— Больно? — я отнимаю пальцы, но не убираю их. — Что там?

Я переношу вторую руку на его правое запястье и пробую нырнуть под манжет. Хозяин реагирует молниеносно, ловит мою руку и сдерживается в последний момент. Он почти выкрутил ее, показав, что такое “больно” на самом деле.

— Вы сказали, что ничего не сделаете мне, — я запрокидываю голову и ищу сквозь темноту главный ориентир — его глаза. — Не нужно, разожмите.

Я мягко провожу по его напряженным пальцам, которыми он смял мою ладонь. Я кручу в голове все хорошие слова Марины о нем, все моменты, которые можно схватить как таблетку успокоительного и продолжить, у меня нет никакого плана, только ощущение потока, который подхватил меня и впервые не бьет буйным течением, а дает оглядеться по сторонам и даже попытаться найти нужный берег.

Попытаться усмирить стихию, найти к ней ключик и услышать, как разжимаются тиски замка.

Я снова глажу его пальцы, огрубевшие и с очерченными костяшками, и качаю головой, показывая, что не нужно показывать мне свою силу. Я и так чувствую его мощь, она как грозовой фон стоит в комнате и не дает мне дышать полной грудью.

— Спасибо, — выдыхаю, когда мужчина отпускает мою ладонь. — Вам лучше сесть, вы дернулись и… вам больно.

— Я в норме.

— Нет, — я качаю головой. — Я научилась определять по вашему дыханию. Мы же вечно разговариваем в темноте, и я стала чувствительна к звукам. Вы заостряете буквы на концах, когда вам плохо, и еще как будто царапаете выдохами. Это невозможно не услышать.

Я первой делаю шаг к кровати, а, когда возвращаюсь к его лицу, безошибочно нахожу глаза. Мне кажется, что я отчетливо вижу глубокий темный взгляд, в котором легко заблудиться. Такие глаза бывают только у тех, кто много пережил, я точно наивная девчонка рядом с ним. Он старше, опытнее и искушеннее меня на несколько судеб.

— Вы всегда такой упрямый? — я смягчаю тон, пробуя по-другому. — Не умеете уступать девушкам?

Я тяну за край рубашки, которую Хозяин держит в левой руке. Еще секунда и я согласна отпустить ее, направившись к кровати в одиночестве, но он поддается мне. Обгоняет широким шагом, словно хочет показать, что нет в нем ни слабостей, ни изъянов, что я напридумывала глупостей и дело в моей впечатлительности, а не в его таинственности.

Пусть так. Я не спорю и с довольной улыбкой наблюдаю, как он опускается на кровать вслед за мной. А потом я слышу, как успокаивается его дыхание: из него постепенно уходят хриплые звуки.

— Ты сможешь уехать, — бросает он, прерывая затянувшееся молчание.

— Ваша охрана проверила меня?

— Да, всё хорошо. Когда досье на человека занимает одну страницу, это всегда хороший знак.

— Оу, — вырывается помимо воли. — Вы умеете строить длинные предложения.

Я прикусываю щеки с внутренней стороны, гася дурацкую улыбку. Мужчина молчит, словно забыл, как люди реагируют на шутки, но он точно смотрит на меня.

— И когда я смогу уехать?

— Завтра.

— Почему не сегодня?

— Я не придумал.

— Что?

— Я не придумал причину. Просто завтра.

Я пропускаю выдох, запутываясь в собственных эмоциях. Есть и злость вперемешку с разочарованием, и непонятное послевкусие… эта затаенная радость должна принадлежать Марине, я почти слышу ее счастливый возглас, что у меня есть еще день, чтобы помочь ее брату.

— Просто, — повторяю слово, которое он выбрал. — Просто приказ, который я должна выполнить.

Я поворачиваюсь к нему, рвя к черту безопасную дистанцию.

— Сколько вам лет? Вы видели мои данные, дайте мне хоть что-то.



— Тридцать восемь.

— Ваш рост?

Он усмехается.

— Метр девяносто. Вес нужен?

— Нет. Лучше цвет глаз.

— Серый. Наверное.

— Профессия?

— Редкая и прибыльная.

Я непроизвольно закусываю нижнюю губу, когда чувствую в его голосе подтрунивающую интонацию.

— Любимый цвет?

— Серьезно?

— Что у вас с правой стороной тела?