(7.26)

Я стою перед зеркалом и не узнаю своего отражения. Это не платье — это ожившая мечта. Не знаю, как назвать его цвет — выбеленный синий, словно в зимнем небе растворили облака. На обнажённые плечи падают вечерние тени, рисуют хрупкий силуэт. Вырез больше, чем я привыкла, но это неожиданно красиво, и мне против ожидания не хочется его чем-нибудь прикрыть. И пусть у меня нет таких бриллиантов, как у Сесиль де Тремон — на моей груди висит простая деревянная роза, истёртая от времени, на шнурке из серебристой шерсти, и это самое дорогое на свете украшение. Такое есть только у меня одной. Жёсткий корсет стягивает талию, а пышные юбки волнами струятся до самого пола, мерцая серебристыми искрами. Словно розу перевернули нежными лепестками вниз.

Волосы я распустила. Так, как нравится ему. Сколола лишь несколько прядей шпильками. Пусть потом выбрасывает в окошко, я не против. А заколка пускай остаётся там, где ей самое место — в шкафу.

Разговор с Эмбер перевернул что-то у меня в душе. Я больше не буду опускать глаз.

Выхожу в коридор — там тихо, темно и торжественно. Как будто Замок замер вместе со мной — ждёт чего-то. Словно как и я чувствует, что этот вечер особенный. Быть может, самый важный в моей жизни.

Неожиданно вспомнилось детство. Как я бегала здесь, сломя голову и не чуя ног под собой. Жаль, что это беззаботное время нельзя вернуть. Хотя… Кто меня увидит?

Подхватываю юбки, улыбаюсь, набираю воздуху в грудь и беру разгон. Мне хочется в этом стремительном движении выразить то счастье, предвкушение, восторг, что бушуют в крови. Каждой клеточкой своего тела я чувствую, что сейчас нахожусь в единственном месте во всей Вселенной, где должна быть. Этот Замок — часть меня, а я — часть его. И сверкающие в полутьме прозрачной белизной стены, ожившие благодаря моей крови, благодаря моей любви — тому подтверждение. Он был чёрным, холодным и печальным, когда я впервые здесь появилась. Теперь он напоён теплом, улыбками и счастьем. Мне хочется верить, что так будет всегда.

У самой лестницы я замедляю бег и перевожу дыхание. Слетаю по ступенькам как птица, что только стала на крыло и торопится попробовать, каково небо на вкус.

На втором этаже меня ждёт Торнвуд. Почему-то не сомневаюсь, что ждёт именно меня — по нежности во взгляде мудрых глаз с морщинками-лучиками, по тому, как прячет что-то от меня в руках за спиной.

Приседаю перед ним в учтивом книксене.

— Мистер Торнвуд!

— Мисс Кэти! Вы сегодня просто светитесь!

— Это всё платье. Мне его подарила Эмбер, представляете?

— Нет, это не платье, — качает головой он. — Вы всегда были солнышком этого места. Мы заслужили его после стольких веков ожидания. Вы знаете, что означает ваше имя на старо-эллерийском?

— Нет! И что же?

— «Рин» означает «свет». Он выбрал вам очень удачное имя.

Я застываю, пытаюсь осмыслить то, что услышала. Почему-то мне кажется, что дворецкий хотел сказать намного больше, чем сказал. Но он не даёт мне задать следующий вопрос.

— А это вам от меня. Уважьте старика!

И протягивает мне синюю розу — прекрасную, нежную, только что сорванную, в капельках вечерней росы.

С благодарностью принимаю её и вставляю в причёску. Волшебный аромат! Аромат сбывшейся мечты.

— На них было много претенденток, скажу я вам по секрету. Даже мадемуазель Сесиль просила сорвать несколько, чтобы украсить себя к балу. Да только знаете что? Они вяли в чужих руках, стоило мне их отдать. Впервые в жизни вижу, чтобы так быстро вяли «ледяные розы Винтерстоунов»! Кажется, Замок приберёг их только для вас.

— Много сегодня народу в Замке, да, мистер Торнвуд?

— Не то слово. И перед балом еще приехали опоздавшие. Так что поторопитесь, пока в бальном зале есть место! Правда, молодой граф ещё не подошли, слишком много хлопот свалилось на моего мальчика. Ну да сомневаюсь, что он заставит вас долго скучать в одиночестве.

И Торнвуд учтиво распахнул передо мной двери в зал, где уже гремела музыка.

— Вот бы все двери открывались так просто, правда же? — пошутила я.

— Мне кажется, у вас уже есть ключи от всех дверей, — улыбнулись мне в ответ.

Едва я вступила в зал, как стихли разговоры гостей, что стояли рядом. На меня смотрели — кто с восхищением, кто с завистью. Но чужие взгляды соскальзывали, будто я была под стеклянным куполом. Мне сегодня нужен один-единственный, и только ради него я здесь.

А потом на меня налетел смеющийся вихрь.

— Кэти!

— Эмили!!

— Не буду тебя обнимать, а не то помну твоё потрясающее платье! Кэти, какая же ты красотка!

Мы не виделись с лучшей подругой всего несколько дней, но за это время произошло столько событий, будто я прожила несколько жизней.

— Но если ты здесь, то может и… — Как я счастлива видеть тебя, моя девочка!

Вот кто не постеснялся подарить мне крепкое объятие. Моя любимая старая леди! В своём привычном благородно-сером платье, с ниткой жемчуга на морщинистой шее, она пахла чем-то сладким и добрым, и я была до глубины души счастлива увидеть её здесь.

— И я, кстати, не с пустыми руками! Привезла тебе диплом об успешном окончании Королевской школы Эбердин. Поздравляю, моя дорогая! К сожалению, у тебя не вышло стать первой на курсе — Аврора де Меритон тебя обошла, но и второй быть очень почётно. Моя-то непутёвая даже в первую десятку не вошла. Один ветер в голове.

— Бабуля! — возмущённо протянула Эмили.

— Одна надежда, что подарит мне ещё пяток правнуков. Если, конечно, перестанет разбрасываться кавалерами и присмотрит себе, наконец, кого-нибудь стоящего.

— Бабуля!!

Пока красная как рак Эмили успокаивалась, обмахивая лицо веером, Джиневра Темплтон подалась ближе и сказала мне в самое ухо.

— Будь осторожна. Оскотт тоже здесь. Он уволился из Эбердин — родственники пристроили его в Сенат, на тёпленькое местечко. Возглавил там так называемую Комиссию по этике, но одна моя старая знакомая шепнула за чашечкой чаю с липой, что эта комиссия на самом деле собирается выискивать и расследовать «премерзкие случаи колдовства и магии». Так что постарайся хотя бы сегодня быть примерной девочкой!

— Непременно! — заверила я Наставницу, заработав скептический взгляд.

Старая леди вернулась к Эмили, а я направилась дальше, постепенно обходя зал по периметру. Вон там родители — папа с мамой на обитой бархатом кушетке о чём-то беседуют вполголоса и кажутся вполне довольными. Тётушка как всегда отчитывает близнецов, пока те невозмутимо общипывают вазы с фруктами. Мне почему-то не хочется к ним сейчас подходить, и я иду дальше.

Граф и его супруга принимают чьи-то восхищённые комплименты Замку. Увидев меня, графиня меняется в лице. Учтиво приседаю и продолжаю движение.

Ближе к центру зала, окружённые самыми блистательными придворными, король и его невеста. Сесиль смеётся громко, заразительно и очень раздражающе. На ней этим вечером ярко-лимонное платье и малиновое кружево. Перед моими глазами теперь час будут мелькать разноцветные блики. Его величество как всегда спокоен и сосредоточен, совершенно невозможно прочитать, о чём он думает. Просто смотрит с задумчивым видом на бокал вина в своей руке и не уверена, что слышит, о чём там заливается соловьем его пара. А позади них у самой стены в углу банкетки сидит очень бледная Николь с покрасневшими глазами и изо всех сил делает вид, что не смотрит в их сторону.

К этой маленькой драме мне тоже не хочется приближаться. Как будто передо мной пьеса, в которой мне не выдали роли. И хорошо — мне бы со своей разобраться.

Кстати о пьесах. Вслед за королем из столицы к нам пожаловала целая труппа королевского театра, почти в полном составе. Видимо, они очень хорошо подготовились к торжеству и старались произвести впечатление, потому что на специально сколоченном для них возвышении в конце зала начинают показывать небольшой музыкальный спектакль. «Последний подвиг Винтерстоуна». Эмили звала меня когда-то в театр, посмотреть его, но я всегда отнекивалась. Мне не нравилось название. Но тут делать нечего — мне никуда не скрыться от звонких голосов и пронзительного пения с натужными руладами.

Они повествуют о том, как Роланд Победитель Чудовищ истребил всех монстров, обитавших в замке, искупал свой меч в их крови. О том, как мохнатые твари-эллери, наводившие ужас на добрых людей, один за другим погибали, и горы их трупов были высотой до небес, и реки текли красными от крови целую неделю. И о том, что больше никогда не осквернит этот мир их злобная магия. Слава королю, что привёл своё отважное войско на берега Ледяных Островов… Слава его доблестным рыцарям…

Кажется, у меня начинает болеть голова. Что эти напудренные кривляки в париках знают о крови? О смерти? О том, что за подвиг совершил Роланд Победитель Чудовищ и какова была его расплата за этот подвиг?

Когда история растворяется в потоке времени, лишь горстка пепла остаётся в руках тех, кто стоит на берегу. И лишь картины, нарисованные этим пеплом, передают они своим потомкам. Как узнать в чёрно-белом немом слепке то яркое, живое, страдающее и любящее, убивающее и умирающее, то настоящее, что исчезло без следа? Наверное, только по тому, как оно изменило души людей, что были свидетелями минулого.

Спиной чувствую, что Рон в зале. Я как подсолнух — всегда тянусь к своему солнцу. Оборачиваюсь и вижу его у самой двери — какой-то седовласый сухонький старичок в пенсне остановил его и оживлённо рассказывает что-то, яростно жестикулируя. Рон слушает его почтительно, а взглядом скользит по толпе.

Медленно иду к нему навстречу.

Наконец, его глаза находят меня — и то, что вспыхивает в его взгляде, говорит яснее слов.

Вспоминаю наш предыдущий бал. Как он целовал мои руки и отгонял незадачливых кавалеров. Почему-то на меня нападает очень игривое настроение от этих воспоминаний.

Делаю невозмутимый вид и нарочно прохаживаюсь туда-сюда, чтобы он хорошенько рассмотрел моё чудесное платье. Чёрные глаза неотрывно следят за каждым моим движением, как у кота, что караулит мышиную нору. Но этот зараза даже не делает попыток закончить разговор и обратить, наконец, на меня внимание. Вместо этого в уголках губ появляется издевательская улыбка, которую мне немедленно хочется стереть кончиками пальцев.

Старичок продолжает что-то кряхтеть — кажется, жалуется на боли в пояснице, и взгромождается на стоящий неподалёку диванчик, протирает пенсне. Рон усаживается рядом и учтиво поддакивает. Скрестил небрежно руки на груди, ногу закинул на ногу — ни дать ни взять сиятельный граф на отдыхе! Вечный чёрный сюртук, ослепительно белая рубашка… синяя роза в петлице.

Начинаю прохаживаться ближе и закипать. Издевательская улыбка становится ещё более издевательской.

— Вы не представляете, барон, на что готовы иные девушки, чтобы заполучить танец, от которого сами же когда-то отказались! — заявляет вдруг Рон невпопад своему собеседнику, повергая старичка в немалое недоумение.

— Что? А, да, мой юный друг, вы очевидно правы… Так вот, ставки на Беарнских рысаков в этом году…

— О, а сколько кавалеров готовы подарить ей этот танец, если она так и будет стоять весь вечер у стеночки! — шиплю я. Довольно громко и вроде бы сама себе, потому что у меня-то собеседников нету, и прикрываться некем.

Рон уже в открытую посмеивается, хотя делает вид, что смотрит на старичка.

— Ни одного.

— Это почему это? — вспыхиваю я, останавливаюсь в двух шагах от дивана, смотрю сверху вниз на источник моего раздражения. Старичок, кажется, уже начал подозревать что-то неладное, потому что явно путается в словах, хотя и пытается закончить свою очень важную мысль о Беарнских рысаках.

— А потому это, что я лично каждого кавалера в зале проинструктировал, что если подойдёт ближе чем на три метра к самой очаровательной юной леди этого бала, спущу вниз головой из окна, — с готовностью поясняет Рон.

Его смеющийся взгляд ласкает моё лицо, шею, плечи, спускается ниже, и я начинаю задыхаться, как будто уже протанцевала всю ночь.

В конце концов, я сдалась первой.

Наплевав на всякие приличия, плюхнулась рядом на диван. Уселась картинно бочком и любовно расправила складки своего чудесного платья.

— Так ты собираешься меня приглашать или нет?

Старичок поперхнулся на полуслове и уставился на меня округлившимися глазами. Даже вставил пенсне ради такого случая и, наклонив голову, принялся рассматривать меня как диковинное насекомое.

Рон рассмеялся.

— Я не очень-то люблю танцевать, ты же знаешь!

И правда — я ни разу не видела, чтобы он хоть кого-то пригласил на танец. Что, честно говоря, было нарушением правил гостеприимства со стороны старшего сына хозяина замка. Ну да этому ходячему недоразумению не привыкать. К моему огромному облегчению.

Я страдальчески вздохнула. Придётся в лоб.

— Рон, я хочу танцевать, а меня никто не приглашает! Ты моя последняя надежда. Если перспектива танцевать со мной пугает даже тебя, то мне остаётся только пойти утопиться с горя.

— Черепашка Рин, а ты точно умеешь танцевать? Я видел только, как ты носишься туда-сюда и топаешь, как слон в посудной лавке. Что-то опасаюсь за сохранность своих ног.

Теперь уже к нашей милой беседе старательно прислушиваются все, кто находится поблизости. Дамы посмеиваются в веера. В одной из них я узнаю кузину Клэр — ту самую, от которой я впервые узнала когда-то, что Рон теперь аж целый Королевский Архивариус. Она ещё распиналась о мурашках от его голоса. Ох, ну и сплетен теперь будет!

Нет, это уж слишком! Я вскочила, намереваясь уйти. Да в конце-то концов, я для него наряжалась, а он!..

Рон остановил меня, резко наклонившись вперёд и ухватив за развевающийся край моего прекрасного платья. Кажется, кое-кто сегодня тоже позабыл маменькины уроки этикета.

Встал, чинно поклонился и непринуждённо подставил мне согнутую в локте руку, приглашая на танец.

Я демонстративно отвернулась.

Мою руку взяли и насильно уложили на сгиб локтя, потащили вперёд, к танцующим парам. Я по-прежнему упрямо смотрела в сторону, всё ещё злясь. Кузина Клэр в двух шагах от меня подавилась смехом и пялится на нас во все глаза с открытым ртом.

— Надо же — сердитая Черепашка! Какое пугающее зрелище.

Нет, ну по правде, я не умею сердиться на него долго.

Я вздохнула и признала свою окончательную капитуляцию.

— Мог бы сразу пригласить. Чего было ломать комедию?

Рон одарил меня ослепительной улыбкой.

— И отказать себе в удовольствии понаблюдать за сердитой Черепашкой?

Вот ей-богу, если б не пышные юбки, я непременно бы его сейчас пнула! Впрочем, оставалась ещё возможность как следует оттоптать ноги во время танца.

— Даже не думай! — просёк Рон мой коварный план, видимо проследив за взглядом. — За каждую отдавленную ногу буду мстить, старательно наступая на подол твоего восхитительного платья. Мы встали друг напротив друга в шеренге пар, что ждали первых тактов музыки.

— Ага, так значит, ты всё-таки заметил, какое оно восхитительное? — моментально встрепенулась я.

— М-м-м-м… — оценивающий взгляд Рона лениво прогулялся по моим обнажённым плечам, вырезу… И я сильно сомневаюсь, что его действительно так сильно заинтересовала роза на моей груди. Я тут же пожалела, что спросила. У меня даже кончики ушей начали гореть. — Боюсь, у той, у которой ты его стащила, несколько больше объема… эммм… в плечах. На тебе оно малость мешковато. А так неплохо.

Наверное, тех слов, что я мысленно произнесла сейчас в его адрес, не должна была знать благовоспитанная юная леди. Надеюсь, он все их прочёл в моём ответном взгляде.

От необходимости отвечать меня спасла грянувшая музыка.

Рон крепче сжимает мои хрупкие пальцы в ладони…

А потом вдруг во всём зале гаснет освещение. Скрипки взвизгивают и умолкают в недоумении.

Но я не успеваю испугаться, потому что появляется новый источник света — столб призрачного голубого сияния над нашими головами. Он льётся откуда-то с потолка, светит лишь на меня и Рона, отсекая заколдованным кругом от всего окружающего мира. Синие искры медленно кружат с высоты, тают, не долетая, словно снег. В пронзительной тишине начинает звучать тихая мелодия — такая прекрасная и болезненно-нежная, что ни один человеческий инструмент не смог бы исполнить ничего подобного.

— Кажется, не только я целый год ждал этого танца.

Любимые глаза смотрят с лаской и гордостью. Он берёт мою руку, сплетает пальцы с моими, другая ладонь бережно и властно ложится на талию.

— Ну так не будем разочаровывать Замок. И толпу народу, которая сейчас пялится на нас из темноты, — шепчу с улыбкой.

— Ты разве о них ещё не забыла? Я уже давно.

И мы срываемся с места — теперь уже в общем полёте. И нас несёт, как ветер птиц, эта невесомая пронзительная мелодия.

И кружится, уплывает всё, что отсечено стеной темноты, падает в космическую пустоту, а мы остаёмся одни среди звёзд.

Тепло ладоней, шорох платья, что вихрем свивается у моих ног, когда Рон кружит меня на кончиках пальцев.

Удары пульса в такт музыке.

На секунду прижать к себе так тесно… выпить дыхание, снова отпустить.

На мгновение встать на цыпочки и поймать запах его кожи… прикоснуться щекой.

Если этот танец продлится ещё хотя бы самую малость, я умру от разрыва сердца, от невозможности прямо здесь и прямо сейчас прокричать, как сильно я его люблю.

И когда я уже почти готова так поступить, музыка со звоном лопнувшей струны умолкает. До боли в глазах, ослепляя, во всём зале вспыхивает яркий свет.

Мы больше не одни — вокруг разряженная толпа, что в молчании следила за нашим танцем. И я не думаю, что все из них радовались нашему счастью.

Мы с Роном застываем друг напротив друга — рука в руке, глаза в глаза.

В ошеломлённой тишине раздаётся до странного ровный, громкий и обыденный голос королевского глашатая:

— Его сиятельство граф Сильверстоун, Маршал Его Величества, пожаловали на бал в Замок ледяной розы!

Рон стискивает мои пальцы и резко оборачивается к двери. Непроизвольно прячет меня за спину. Толпа расступается, и по этому коридору к нам медленно, чеканя гулкий шаг движется отец Эмбер.

Я снова вижу это надменное аристократическое лицо и прозрачный пристальный взгляд. Седые волосы коротко стрижены, аккуратные усы и бородка. Стальной доспех на груди с гербом Сильверстоунов — белый лис на голубом поле, пурпурный замок под золотой короной. Рука графа в латных перчатках сжимает подмышкой шлем.

Останавливается прямо напротив Рона. Короткий учтивый поклон.

— Моё почтение, граф!

Окидывает нас острым взглядом, и чувство, что я вижу в этом взгляде — не просто враждебность или неприязнь. То, что он прячет за своей показной учтивостью — это самая настоящая ненависть. Мне становится страшно.

— Я принёс вести, не терпящие отлагательства. Мои люди донесли, что принц Генрих каким-то чудом преодолел Лабиринт погибших кораблей. Причём не один, а вместе с несколькими судами его союзников с Материка. Помимо войска было переправлено изрядное количество лошадей, и теперь эта армия направляется сюда, к Замку ледяной розы. По всей видимости, им известны тайные лесные тропы, потому что, если донесения верны, незваные гости будут здесь в считанные часы. Я привёл только один корпус Восточных воронов. Всех, кто был со мной на манёврах — это лишь около трёхсот человек. Граф, вы уделите мне время для разговора наедине? Я хотел бы обсудить оборону Замка.

Я вцепилась в ладонь Рона крепче. Прошептала:

— Не ходи. Не ходи с ним, пожалуйста!

Рон обернулся, осторожно высвободил ладонь и погладил меня по щеке.

— Маленькая, ступай в свою комнату и запрись. Я приду, как только смогу. И я не могу найти правильных слов, чтобы его задержать. Они оба уходят через какую-то незаметную дверь возле импровизированной сцены.

В голове бьётся запоздалая мысль — почему Королевский Маршал сказал это всё не своему королю? Для какого такого секретного разговора понадобился ему именно Рон? Эти мысли отзываются онемением в пальцах и дрожью в коленях, я застываю и перед глазами темнеет.

Но стоять дольше под жалящими взглядами окружающих я тоже не могу. Поэтому прохожу мимо них, старательно держа спину и стараясь ни на кого не смотреть. Где-то среди толпы мелькает лицо Оскотта.

Иду наверх, не разбирая дороги. Приходу в себя только на третьем этаже. Наше заколдованное место.

Дверь. Манящая, притягивающая взгляд дверь в башню Винтерстоуна.

Нам ведь нужно оружие, что, по слухам, скрывает башня! Если враг уже на подступах, это может быть единственным, что нас спасёт.

«Мне кажется, у вас уже есть ключи от всех дверей»

Медленно, как во сне, разворачиваюсь и иду в свою комнату. Распахиваю дверцы шкафа и достаю заколку. Ту самую, что подарил мне Замок много лет назад. Сжимаю в ладони так сильно, что выгравированная роза отпечатывается на коже. Я видела уже точно такую когда-то.

Возвращаюсь к двери в башню. В этот раз я одна, и в ответ на мою просьбу изящные ветви каменных цветов откликаются немедленно — расплетают узор, уползают в стороны. Обнажают вырезанную в дереве розу. Очертания её наполняются синим светом.

Я задерживаю дыхание и прикладываю заколку к двери. Выпуклый цветок на моём украшении идеально точно ложится в уготованное ему место.

Тихий щелчок — и дверь отворяется, опуская на моё лицо облако запахов пыли и увядших лепестков.