Глава 54. Последнее письмо

Светлеющее небо. Рассветные лучи проникают сквозь полупрозрачные стены и подсвечивают их снаружи. Янтарь отзывается, вспыхивает всеми оттенками рыжего и золотого, играет отбликами, как живой. Магия стен такова, что находясь внутри, ты можешь наслаждаться солнечным светом, но снаружи не видно, что происходит в Замке.

Отмечаю это механически. Волшебная красота рассвета в Замке янтарной розы не трогает моего сердца. Не сегодня.

Иду одна по коридорам и анфиладам, ведя кончиками пальцев по стенам. Подушечки касаются рельефа там, где попадается резьба или выпуклые завитки. Приятно. Почти.

Один, два, три завитка… тонкие пальцы скользят по янтарным панелям. Я иду вперёд, не замечая красоты вокруг, не глядя на эту ожившую мечту, воплощённую грёзу, которая сводила с ума многих и многих долгие столетия. Теперь она у меня в руках. Но оплачена слишком страшной ценой.

Возвращаюсь мысленно на пару часов назад — туда, где мы оставили эту невероятно долгую, бесконечную ночь.

Когда туман рассеялся окончательно и последние клочья его на склонах Слепых холмов истаяли без остатка, я увидела, что земля усеяна обрубленными лапами каких-то тварей, похожими на конечности скорпионов, и ошмётками хитиновых панцирей. Но постепенно и они растворились в воздухе, как только их коснулись первые лучи солнца. Все трещины закрылись до единой, земля стала девственно чиста и черна, будто только что вспахана. Но спутников наших не было видно. Никого — на всем обозримом пространстве. И мне хочется надеяться, что всё же их просто вытолкнуло куда-то хаотическим порталом. Не буду думать о самом худшем. Не выдержу ещё и этого. Тело отца Ири нашли, когда твари из туманов его убили. Мы же на Слепых холмах сейчас одни. Это даёт мне робкую надежду.

Четыре… пять… шесть завитков… пальцы проскальзывают над пустотой там, где рельеф узора на стене ныряет в углубление… семь…

Я иду в комнату в самом конце янтарного коридора, где за полуприкрытой дверью меня ждёт любимый человек. Это самая ближняя комната, в которой нашлась кровать. Он дошёл туда сам. Запретил помогать, даже поддерживать. Просто сказал, что хочет немного отдохнуть.

И я оставила его одного ненадолго, как он просил. Ушла подальше. На самом деле, мне самой захотелось спрятаться — хотя бы на пять минут, чтобы как следует прореветься. Чтобы он не слышал моих слёз.

Толкаю высокие створки тёмно-шоколадного дерева, на каждой из которых — выпуклая янтарная роза в середине золотого венка из листьев. Двери распахиваются от простого прикосновения, как будто ждали, что я приду.

Внутри уютно. Мне кажется, всё осталось, как было, со времен древних королей. По крайней мере, мебель выглядит более массивной и крепкой, чем та, что украшает королевские дворцы в нынешние времена. Менее вычурной. И она из тёмного дерева, а не белого, как любят сегодня. Широкий шкаф, секретер, стулья с выгнутыми спинками, крохотные столики… огромное витражное окно в полстены напротив. На нём — один-единственный белый лис держит в лапах янтарную розу на фоне восходящего солнца, укрытого розовыми облаками. Настоящее солнце там, за окном, подсвечивает всё это великолепие золотыми лучами.

Я перевожу взгляд на широкое ложе, где под королевскими вензелями прямо поверх белого покрывала, не снимая сапог и положив руки под голову, лежит мой Ужасный Принц. Невидящий взгляд широко распахнутых глаз остановился на потолке. На полу возле постели небрежно валяется меч.

Еле заметно дёрнул головой. Услышал, как я вошла.

— Ты была права, Эмбер. Я не должен был выпускать твою руку тогда, много лет назад, когда мы шли с тобой вдвоём по тёмному коридору. Судьба наказала меня за слепоту.

Мне хочется его ударить, чтобы выбить это спокойствие и равнодушие из голоса.

— Не говори так! Мы бы не стали теми, кто мы есть сейчас, не ценили бы так друг друга, если б не пережили… и это мы тоже переживём. Подарок! Ты можешь сделать темно?

Мой лис… вернее, мой Замок, со мной больше не разговаривает. Но он всё слышит и всё понимает.

Витражная картина в раме окна темнеет. Её словно заволакивают тучи. И с каждой секундой гаснет свет в комнате, пока не наступает абсолютная тьма.

Я медленно, неуклюже, путаясь непослушными пальцами в шнурках расстёгиваю платье на спине. Ткань с шелестом скользит по моей коже и опадает к ногам смятой розой, которую я почти не вижу в темноте.

Резкий вдох через стиснутые зубы — я слышу, как он втягивает воздух.

— Что… ты делаешь?

— Я приказала выключить свет. Теперь мы вместе в этой темноте, как тогда. Я снова хочу прижаться к тебе, и чтобы ты излечил мои страхи.

Иду осторожно в обнимающей меня тьме. Надеюсь, я хотя бы правильно запомнила направление. Наконец ребро постели мягко тычется мне в ноги. Опускаюсь на неё, тянусь, нащупываю впереди тонкую ткань рубашки, которая не может скрыть жара его кожи.

Устраиваюсь рядом, опускаю голову на плечо. Чувствую, что он вздрагивает, ощутив, как тесно и без малейшей попытки спрятаться, в абсолютной, предельной честности я прижимаюсь к нему всем телом. Веду рукой вниз, робко ныряю под рубашку, кладу руку ему на живот.

Запястье перехватывает кольцо сильных пальцев.

— Мне не нужна твоя жалость.

— Кто здесь говорит о жалости? Я влюбилась в тебя без памяти, когда мне стукнуло семнадцать. Много лет сходила с ума, не зная, где ты и с кем ты. Сыпала на подушку ту дурацкую пряность, что ты подарил, и засыпала с ней в обнимку, зарываясь лицом. Вдыхая твой запах и представляя, что ты рядом. И вот наконец ты рядом. Так что не смей меня отталкивать! Лучше… помоги немного. Я… не совсем представляю, что мне делать дальше.

Молчание. Вздох.

— Глупый, глупый Птенец… родная моя.

Даже если звёзды упадут с небес, я буду помнить.

Даже если реки вскипят и выйдут из берегов, не забуду ни единого мгновения.

Любовь с привкусом горечи. Наслаждение с привкусом боли.

Целый мир — на кончиках пальцев в темноте. На губах, которыми он собирает моё рваное дыхание.

Целая вечность — сжатая в минуты и секунды. И я обрываю её как розу, лепесток за лепестком, и когда выплываю, наконец, обессиленная, из океана нашей нежности и голодной, неутолимой потребности друг в друге, у меня в руках остаётся лишь стебель с острыми, ранящими до крови шипами.

Он беспокойно спал, раскинув руки, когда я неслышно поднялась с постели, завернувшись в простынь.

Одними губами — припухшими, исцелованными, попросила Замок зажечь немного света. Под потолком заплясали янтарные огни, роняя тёплое мерцание, словно стайка свечей.

Тёмные брови Генриха нахмурились, ресницы бросили длинные тени на лицо. Я замерла на мгновение — испугалась, что разбужу, смертельно испугалась, что тогда не успею совершить задуманное. Надо сейчас, надо скорее, пока яростный вулкан силы клокочет внутри. Больше никогда у меня столько не будет. Магия на крови — самая сильная.

Но он не проснулся.

На ватных ногах я дотащила непослушное тело до ближайшего чайного столика. Упала на атласное круглое сидение крутоногого стула.

— Подарок… перо и бумагу. Есть?

Передо мной очутился желтоватый лист плотной бумаги с королевскими вензелями. Рядом с глухим стуком приземлилась чернильница, из которой торчало длинное гусиное перо.

Я выхватила его… получилось не с первой попытки, правда. Пальцы дрожали.

Вывела трясущейся рукой первое слово.

«Кэти…»

Перо сломалось, жирная клякса легла на чистый лист.

— Подарок… заново.

Ещё один лист. Я сделала глубокий вдох, попыталась унять бешено колотящееся сердце.

Под кожей струилась магия. Много. Она переполняла меня, взрывала изнутри, готова была вот-вот выплеснуться, и я боялась, что могу не удержать. И тогда это будет крах всего. Я не могу потратить этот запас впустую. Я должна сделать то, что задумала.

Сейчас я как никогда полно ощущала, на что способна моя магия. Могла с точностью до метра сказать, на какое расстояние могу передвинуть предмет. И какой тяжёлый. Могла, протянувшись мыслью через весь Материк, дотронуться до проклятой Завесы, что смертельной удавкой отрезала нам путь к свободе. Путь к единственному на свете человеку, который может помочь.

Я снова повела дрожащий кончик пера по бумаге.

«Кэти….»

Вспомнила раннюю юность. И Замок ледяной розы — такой загадочный, такой пугающий. Как меня чуть было не утащил в подземелья Замка этот гнусный Шелкопряд, а Кэти и Рон спасли, и потом она лечила меня прикосновением тёплых маленьких ладоней. Её рассказы о том, как она своими руками вытаскивала из спины Рона чёрные камни, которые чуть было его не убили, а потом исцеляла раны.

В этот раз получилось написать чище. Всего пара некрасивых пятен на бумаге размыла последнюю букву. Ах да, это просто слёзы.

Магию всё труднее сдерживать — рвётся с поводка, грозит выйти из-под контроля. Но я ни за что её не пущу. Не так рано.

Ещё несколько слов — и они даются мне таким трудом, будто я ворочаю тяжеленные камни, а не пером вожу по бумаге.

«Вылечи его. Заклинаю нашей дружбой.

Любящая тебя Эмбер»

Вот так будет хорошо. Сворачиваю бумагу трубочкой. Печати не нужно, она и так поверит.

Осторожно возвращаюсь к постели и кладу бумагу Генриху на грудь. Разматываю и набрасываю сверху простынь — иначе Рон убьёт его, если увидит в Замке ледяной розы в таком виде. А он ворочается и, кажется, начинает просыпаться.

Скорее, скорее…

Обострившимся чувством моей магии, которое проснулось сегодня, я абсолютно точно могла определить, что смогу пробить Завесу. Вернее, не совсем пробить… прорвать в одной-единственной точке, да и то ненадолго. По сути, проскользнуть меж плотно сплетёнными нитями чужого заклятия. И перенести на Ледяные Острова… только одного человека. Если попробую двоих, мы рухнем прямо в океан. Можно было попытаться на какие-нибудь острова поближе… а потом с них вплавь… но боюсь рисковать. Вдруг не выйдет. На Ледяных Островах есть маяк, который протянет свой синий свет и поможет дотянуться. Замок ледяной розы. Я уже чувствую, как он ждёт и протягивает дружескую руку.

А я всё стою над кроватью и не могу отвести взгляда от своего спящего мужчины. Которого вижу в последний раз.

Но это ничего. Я сильная, я выдержу. Где только взять храбрости сейчас — взмахнуть рукой, отпустить на свободу силу, закрыть глаза и открыть снова — в пустой комнате.

И всё же, когда я замечаю, как дрогнули его веки, я делаю этот взмах. Потому что всё на свете отдам, лишь бы никогда больше не видеть этого слепого взгляда на лице моего любимого человека.

Я знаю, что у Кэти всё получится. Я верю, что она сможет вернуть ему зрение.

Эта вера — единственное, что даёт мне сил, когда я падаю на опустевшую постель и сворачиваюсь в комочек, чувствуя, как покрывается мурашками холода обнажённая кожа.