Глава 36

Айлин

Этой ночью я сплю просто ужасно. Волнуюсь по двум причинам: у меня наконец-то задержка (целых три дня), а еще завтра мы с Айдаром встретимся с моими родителями.

Я шла к этому решению долго. До сих пор не уверена, что готова, но чувствую, что лучше попробовать.

К ним в гости не поедем. Не хочу погружаться в прошлую жизнь слишком глубоко. С тех пор, когда моя нога в последний раз ступила за порог отчего дома, я очень изменилась. Предчувствую, как мама скажет: совсем другая стала… И в животе крутит.

Выныриваю из полусна, привыкаю к темноте.

Айдар мирно спит на своей подушке, я очень за него рада, он тоже часто кукует ночами, но сегодня моя "смена". Прислушиваюсь к организму.

Очень боюсь, что начнутся месячные. Чувствую легкую тянущую боль внизу живота и осторожно встаю с кровати. До утра не дотерплю. Нужно проверить.

На цыпочках прохожу в ванную, щелкаю включателем, только плотно закрыв дверь.

Сходив по-маленькому, понимаю, что крови нет. Это позволяет выдохнуть.

А вот возвращение в постель кажется каторгой. Я только мучаюсь там. В груди и животе неприятно ворочается. Одолевает тревожность. Если бы не жалела мужа так сильно, разбудила бы его, чтобы поделиться переживаниями, но это кажется самым настоящим свинством.

Да и сами переживания — явно преувеличены. Мы всего лишь встретимся, проведем вместе часа полтора, не больше. Не будет ни слез, ни признаний, ни споров с криками. Это не тотальное всепрощение, а маленький шаг навстречу. Мне нужно хотя бы попробовать, как будет лучше. Я сомневаюсь, что когда-то снова станем друг для друга настолько же близкими, какими были. А значит и боль прошлая никогда не повторится.

Это хорошо, Айка… Это хорошо…

Одну руку упираю в пьедестал раковины, а другой зачем-то вожу по животу. Знаю, что даже если беременна, там пока некого толком успокаивать. Но мне это помогает.

Пусть я обещала Айдару, что про беременность скажу сразу, без интриг, но о подозрениях он еще не в курсе.

Я непременно пойду к нему, если всё подтвердится, но тест еще не делала. Подожду хотя бы недельку. Да и если завтра я уже буду знать… Мама догадается. А этим делиться с ней я не готова.

Опускаю взгляд. Сердце всё же сжимается. Обида никуда не делась. Я всего лишь хочу научиться с ней уживаться.

Лучше не думать, что в прошлой жизни с такой новостью я пошла бы к маме первой, а теперь… Подозреваю, они просто это увидят. Если беременность случится. Ну и если мы будем иногда встречаться.

Вздохнув, отталкиваюсь от раковины и разворачиваюсь к двери.

От осознания, что до утра еще далеко, а значит нужно лечь в кровать и дальше мучиться, — тошно.

Щелкаю выключателем и крадусь на цыпочках.

По ногам ползет сквозничок. Носом тоже втягиваю прохладный свежий воздух. За плотной блэкаут-шторой прячется приоткрытая дверь на балкон.

Может я поэтому не могу заснуть? В комнате душновато?

На самом деле, скорее нет, чем да, но я позволяю себе же себя обмануть.

Хочется оттянуть момент, поэтому прохожу мимо кровати, ныряю за тяжелую плотную ткань, расталкиваю тюль и тихо открываю балконную дверь.

Первые несколько минут мне холодно не будет, а потом я вернусь. Нырну под одеяло, подмерзнув, засну сладким сном.

Опускаюсь пятками на прохладный кафель, сжимаю декоративные перилла. Оглядываю ночной двор, темные соседские дома и пустую улицу.

Почему-то вспоминаю, как попала сюда впервые. Теперь собственный испуг и диковатость кажутся потешными, а тогда было совсем не смешно.

Когда начинаю думать, насколько ничтожен был у меня шанс вытащить счастливый билет — мурашки по коже. И сейчас тоже мурашки. Оборачиваюсь, поддеваю штору и смотрю на кровать. Айдар спит на животе, отвернувшись лицом к двери в ванную, а я в спину с красиво выраженной мускулатурой отправляю очередное молчаливое признание в любви.

Про его отца я так и не спросила. Любопытство мучает, конечно, но я не настолько бесцеремонно жестокая, чтобы ставить свое любопытство выше его не пережитой боли. Рано или поздно он поделится сам. Я чувствую.

Стою на балконе не больше пяти минут. Простывать мне уже нельзя. Возвращаюсь в спальню. Кожа на руках, ребрах под маечкой и голых бедрах стала гусиной. Соски болезненно сжались. Одеяло уже не пугает, а манит.

Я успеваю подойти, но не нырнуть под.

Глаза режет яркий свет. Слух — неожиданный звук вибрации.

Я хмурюсь и пялюсь на оставленный на тумбочке мобильный. Сердце взводится моментально. На экране контакт: «Мама❤️».

Время пугает только сильнее. Три сорок два. Мне кажется, я на всю жизнь эти цифры запомню.

Отрываю мобильный от тумбочки, сажусь на край кровати и веду пальцем по экрану. Не успеваю поднести телефон к уху, а уже холодею вся. Не кожа. Изнутри. До оцепенения.

Из динамика ясно слышен мамин плач.

— Алло… — я прижимаю к уху. Секунда за секундой умираю. Кажется, седею. А время тянется.

Всхлипы становятся тише. Я даже Аллаху молиться боюсь.

— Алло, к-к-кызым… — Мама обращается, пытаясь справиться с голосом, но получается ужасно. Снова всхлипы. Рыдания.

— Что?

— К-к-кызым… Горе, к-к-кызым…

— Что, мам? Что? — Голос срывается уже у меня. Я деревенею. Слышу шорох сзади, но не могу оглянуться. — Что-то с папой? Мамочка, ты только не молчи…

Молю её, а она рыдает. Не может.

— Не с папой, кызым, с Бекиром…

Плохо становится до тошноты. Я тянусь к собственной шее и сжимаю ее. Пульс бьется бешено. Аллах, не Бекир. Нет. Только не Бекир…

Мне нужно что-то спросить, а я хватаю ртом воздух, но все равно начинаю задыхаться. Мама снова всхлипывает, заходится рыданиями.

— Его задержали, Айлин… Нашего Бекира задержали… Говорят, он из-из-из… — Начинает заикаться, не договаривает… — И н-н-наркотики…

Это звучит так ужасно и неправдоподобно, что волосы дыбом на затылке. Дрожь становится неконтролируемой, сложно даже мобильный держать.

Мама начинает захлебываться. В трубке слышно копошение.

— Дай, — папин голос.

Он ответил на мое поздравление немногословным: «спасибо, Айлин». С тех пор мы не общались. Должны были днем. Я так волновалась. А сейчас… Совсем не страшно. Потому что жутко до ужаса.

— Алло, Айлин, — он звучит не так, как мама. Трезво и жестко. Ответить не могу — на первом же слове тоже расплачусь. Киваю. Слышу вздох. — Айдар рядом? Передай трубку.

Болванчиком киваю ещё раз и разворачиваюсь. Айдар уже не спит. Он сел, выставляет вперед руку, я вкладываю телефон, он резко поднимается с кровати.

— Слушаю.

* * *

Я всю жизнь буду помнить запах на маминой кухне. Кофе. Сдоба. Кардамон. Жженный сахар.

Узнаю из тысячи.

Но сейчас я его не узнаю. Вместо этого — противный до тошноты и только повышающий тревожность резкий запах сердечных капель и валерианы.

А еще гул. Бесконечный режущий уши и душу на куски гул голосов. Мамин плач. Жалостливые улюлюканья и шепотки. Мужские разговоры на пониженных тонах, ведущиеся за пределами «места женщин».

Я так сильно боялась вернуться сюда, что теперь даже стыдно. На самом деле, страшные события выглядят иначе.

Например, страшно, когда твоего старшего брата арестовывают посреди ночи за участие в драке с поножовщиной. У него находят наркотики. В кармане… И в крови.

Вспоминаю об этом и передергивает. Я не видела Бекира. Его еще никто не видел. Папа с друзьями и адвокатом поехал к СИЗО. А нам ничего не остается, кроме как ждать их возвращения.

Я рвалась приехать к родителям ещё посреди ночи, но Айдар не дал. Они разговаривали с моим отцом достаточно долго. Потом муж вернулся, отдал телефон. Я ждала, что перескажет весь разговор, но он приказал спать и ни во что не лезть, а сам начал собираться.

Как обычно утром на работу, только посреди ночи. И абсолютно меня игнорируя. Ничего не говоря. Даже не смотря. Он уехал, оставив меня в раздрае.

Я дождалась восьми и заказала такси.

Мы с мамой должны были встретиться позже и иначе. В итоге она открыла мне дверь, а потом упала в объятья, чтобы рыдать. Отчаянно и очень сильно. Не от счастья, конечно же.

Во мне моментально уснули все обиды. Наверное, так выглядит «клин клином». Мой вышибло быстро.

Нас с мамой объединило общее горе. Первое облегчение из-за того, что Бекир просто жив, сменилось гнетущим страхом, который накатывает волнами.

Как так вообще… Аллах, как так…

Посреди ночи… Где-то… С кем-то… Почему он не был дома?

У меня куча вопросов, но я их не задаю. Выхватываю информацию клочками из сбивчивого рассказа мамы, шушуканья вокруг.

Меня угнетает количество собравшихся в доме людей, это — следствие забытой привычки. В новой жизни мы с Айдаром стоим особняком. Я приучила себя к тому, что нам никто больше не нужен. А в прошлой все серьезное решалось общиной.

И я снова на время становлюсь ее частью.

Стараюсь ухаживать за мамой. Уже несколько раз мерила давление. Она выпила успокоительную таблетку. Но снова плачет. Причитает. Отказывается поесть и от чая. На мои предложения прилечь реагирует плохо.

Не хочет. Или не может.

А я не могу смотреть, как разрывает себе сердце. Боюсь за Бекира, но как же злюсь! Аллах, как же я на него злюсь!

Он выйдет, со всем разберутся (а я верю, что это недоразумение), и я его такого подзатыльника впишу!

Держусь за эту мысль, как за собственную спасательную ветку, не хочу, чтобы меня тоже, как маму, унесло в бурную реку отчаянья. Если и отвлекаюсь — то на собственный телефон.

Почему-то думаю, что хорошая новость придет ко мне от Айдара. До трясучки хочу услышать его спокойный голос и уверенное: «произошла ошибка. Во всем разобрались».

Но он не звонит. С каждой минутой это напрягает всё сильнее и сильнее.

У меня спрашивают, как семейная жизнь, смотрят оценивающе, делают какие-то свои выводы, но на это я не реагирую. Если бы не беда, я с огромным удовольствием оставила бы многих людей вычеркнутыми из жизни, не скучала бы и не чувствовала потери.

Так же, как я сейчас не чувствую особенного тепла от мамы. Скорее делюсь своим. Но разве не это самая показательная грань близости? Вы подаете руку, когда в этом нуждаются.

Я свою подала. Об остальном поговорим потом.

Ближе к двенадцати к дому подъезжает несколько машин — среди них папина.

Жаждущая новостей толпа вываливается в холл, а я немного задерживаюсь. Пытаюсь высмотреть, нет ли в кортеже автомобиля Айдара. Кажется, нет.

Закусываю губу и иду за мамой.

Останавливаюсь в дверном проеме, слежу вместе со всеми. Тошно от мысли, что для некоторых, собравшихся в нашем доме, происходящее — это способ скоротать досуг. Такой же, каким был мой «позор» и быстро организованный брак.

Передергивает. Но отмахиваюсь. Не время думать о себе, лелеять свои обиды. Есть кое-что важнее.

Я выхватываю только обрывки из разговора мужчин.

Бекир в СИЗО. Конечно, это недоразумение. Кто-то из участников той драки — в больнице. Ножевое. Наркотики — повторная экспертиза. Той не доверяют. Адвокат говорит, суд будет завтра. А пока — в СИЗО.

На этих словах маме снова становится дурно. Я придерживаю ее за локоть и подвожу к креслу. Выпадаю из разговора. Уделяю время и внимание ей.

Мне тоже плохо. Страшно. Очень сложно не думать, что такое СИЗО и что в нем происходит с Бекиром, но слабость мамы заставляет быть сильной.

Мужчины направляются в кабинет. Папа подходит к нам с мамой, сжимает ее руки, смотрит в лицо и обещает, что всё будет хорошо, а она должна успокоиться.

Это действует куда лучше, чем мои просьбы. Мама хотя бы пытается.

По мне папа мажет взглядом. Я успеваю заметить тяжесть, растерянность. По спине холодок. Он пообещал, но, кажется, сам не уверен.

— Кызым, чай надо сделать… Чай хотя бы…

Мама обретает смысл жизни в привычном. Как будто опоминается, что в ее доме — толпа гостей, а она не кормит, не поит…

Я только за. Мне легче находиться рядом с ней, когда она ведет себя вот так. Отточенными движениями достает поднос, ставит кипятиться чайник, насыпает чаинки в заварник.

Я — на подхвате. Но отвлекаюсь, когда звонит телефон. Это Айдар.

Беру мобильный и отхожу к окну кухни, усмиряя ускорившийся сердечный ритм.

Веду по экрану и прижимаю к уху.

— Алло, — говорю тихо. Не хочу привлекать лишнего внимания. Даже не знаю, почему. Просто чувствую, что не стоит. И маме знать, что звонит Айдар, тоже не стоит.

— Алло, ты где? — его настроение угадать не получается. Мне кажется, он привычно сконцентрирован. А еще чуточку зол. Или не чуточку. По коже бегут болезненные мурашки.

— Дома. — После паузу добавляю: — У родителей.

Дальше — снова пауза. Внезапное сомнение и чувство стыда. Он же не думал, что я не поеду? Я не смогла бы…

— Как дела? У тебя. — Без этого уточнения ответ был бы, конечно же, другим. Но он сделал его не просто так. Фокус на мне не тешит, как мог бы, а царапает.

— Я… Нормально… А ты как?

— Долго будешь? — мой вопрос Айдар игнорирует, свой задает без особой претензии. Я немного успокаиваюсь.

— Мама плачет. Волнуется очень. Папа был в СИЗО с адвокатом. Говорят, суд завтра…

— Хочешь остаться ночевать? — Чувствую укол в сердце. Я может быть ужасная, но хотела бы договорить. Да и услышать ожидала другое.

Как мне себя вести, Аллах? Что спрашивать и у кого?

— Нет. Я думаю, что приеду.

— Хорошо. Тебя забрать?

— Нет, я сама.

— Тогда до вечера.

Киваю, хоть Айдар этого и не видит.

— И еще, Айка… — Замираю всем телом. Не знаю, что хочу услышать. Но что-то… Дающее надежду. — Будь осторожна, хорошо? — А просьба мужа работает наоборот — разбивает ее.

— В плане «осторожна»?

Слушаю тишину. Сердце снова в горле.

— Фильтруй то, что слышишь и что говоришь.

— Я ничего не говорю, Айдар… — Щеки обжигает стыд. Ноздри раздуваются от нахлынувшего возмущения. Я понимаю, что причина в нервном напряжении, но сходу взять себя в руки сложно.

Сзади мама разговаривает с одной из своих подруг на крымскотатарском. Я раз за разом слышу «прокурор». Это сильнее расшатывает.

— Вот и умница. Вечером договорим.

В отличие от папы, мне мой муж не обещает, что всё будет хорошо. Он вообще ничего не обещает. Скидывает.

Тревога продолжает ржавчиной съедать и без того тонкую броню стрессоустойчивости.

Я слышу из-за спины хриплое:

— Кызым…

Оглядываюсь. Встречаюсь взглядом с мамой. Ее глаза полнятся одновременно слезами и надеждой. Я отбрасываю свои страхи. Пытаюсь подбодрить ее улыбкой.

— Бабасы отнесешь?

— Конечно.

Беру поднос и несу в кабинет.

Чувствую на себе взгляды, но у меня никто ничего не спрашивает и не тормозит. Я расставляю чашки, сладости, сахар, заварник и удаляюсь, как делала миллион раз до замужества.

Только раньше меня хвалили, в спину неслось бисмиллах, пожелания счастья, здоровья, папин гордый взгляд. А сейчас я просто ухожу, прижав поднос подмышкой.

Специально замедляюсь по дороге на кухню. Думаю даже подняться в свою старую спальню, побыть там — немного отдохнуть, но это будет неправильно. Во мне нуждается мама. Поэтому я иду к ней.

Провожу дома время до самого вечера. Чувствую себя истощенной. Мама понемногу успокаивается. Начинает верить в лучшее. Из нашего дома уезжают люди. Он постепенно пустеет.

Когда папа провожает последнего из своих друзей, мы с мамой стоим в дверном проеме ведущем из кухни в холл. Она даже улыбается. Это разливается бальзамом по моей душе. Я тоже хочу верить, что обойдется. Помогу маме с посудой и закажу такси.

Разворачиваюсь, но вернуться на кухню не успеваю. Мама уходит, а меня тормозит негромкое:

— Дочка, постой…

Оборачиваюсь и встречаюсь с папой взглядами. Вот так прямо — впервые за много-много дней и месяцев.

Вроде бы есть, о чем переживать, а мое сердце на это всё равно реагирует. Отвыкла. Волнуюсь.

Он выглядит старше и сильно уставшим. В горле застревает вопрос: верит ли он в благоприятный исход? Не могу заставить себя спросить.

Еще вчера не подумала бы о такой возможности, а сегодня с губ само рвется:

— Как ты?

Отец хмурится сильнее. Кивает. Я гашу порыв шагнуть навстречу и обнять. Мы встречаемся глазами. Я краснею. Не знаю, уловил ли он мой порыв. Но с ним куда сложнее, чем с мамой. Стена по-прежнему стоит между нами. Хотя и с ней не всё так просто.

Я буду думать всю ночь. Опять не усну. О Бекире. О родных.

— Ничего. Спасибо.

Отец очень немногословен. А я даже не знаю, как выудить из него побольше информации. И нужно ли это делать?

— А Бекир? — взгляд папы поднимается над моим плечом. Он проверяет, подслушивает ли мама. Бережет ее.

Потом возвращается ко мне.

Показывает рукой — так себе.

Сердце обливается кровью, но я закусываю губу и просто киваю. Сама напросилась, Айка. Сама.

— Ты не останешься? — папа кивает на лестницу, ведущую на второй этаж.

А я решительно перевожу голову из стороны в сторону.

Нет, я хочу домой. В свой новый настоящий дом. Передохнуть. Мне слишком.

Он почти не настаивает.

— Мама была бы рада… — А ты?

— Если нужно, я завтра приеду.

— Приедь.

Стоим в прихожей и молчим. Я слышу звон посуды за спиной и вздрагиваю от громкого маминого:

— Кызым, а ты-то ела? Я сейчас сделаю что-то…

— Не надо, мам. Не надо. Я уезжаю уже.

Оглядываюсь в поисках телефона. Не помню, где его оставила. То ли на кухне, то ли в кресле… По карманам бью…

— Дочка… — Пока снова не застываю и не смотрю на папу. Он в ответ. — За тобой муж заедет?

— Нет. Я на такси.

Закрывает глаза, кивает.

Моя тревога снова разрастается до размеров дома, а то и города. Я мысленно прошу папу, чтобы на этом он остановился. Но он принимает другое решение.

— Он ничего тебе не говорил? — Вопрос обрушивает на голову потолок. Пульс частит. Внутри я взрываюсь, а внешне остаюсь прежней.

Нервно улыбаюсь, передергиваю плечами.

— А что он должен был мне говорить?

— Про брата. Ничего? — Я вижу, что отцу сложно выталкивать из себя слова. Мне тоже. Чувствую, что происходящее сейчас — неправильно.

— Это разговоры мужчин…

Вспоминаю истину из прошлой жизни. Вижу, что взгляд папы вспыхивает и гаснет. Он хотел услышать что-то другое. Только что? Айдар мне правда ничего не сказал. А я не знаю, что могу спросить, чтобы и помочь, и никому не навредить.

Папа справляется с собой. Моргает и снова смотрит спокойно. Кивает.

— Ты права. Это разговоры мужчин.

Отворачивается и движется в сторону своего кабинета. Кажется, нет смысла прощаться. Он меня уже не услышит.