Глава 39

— На выход! — громко рявкает охранник, с грохотом открывая дверь камеры. С трудом разлепляю глаза. Мозг отказывается включаться.

Неужели опять Марина приперлась? Ей не хватило последнего посещения? Решила еще раз взглянуть на мое унижение и безысходность? Или на этот раз с Брагиным явилась?

В то, что это может быть кто-то другой, верится с трудом. Два дня прошло в полном одиночестве. Даже адвокат не приходил и не требовал признания, как обещала эта гадина. Словно все забыли о моем существовании. Хорошо, голодом не морили. Хотя та пища, которой меня потчевали, и особого аппетита тоже не вызывала. Ела только ради ребенка — какое-никакое, а питание ему.

И вот на тебе, вспомнили. Приглаживаю заплетенные в косу волосы руками и потираю глаза. Так, нужно собраться.

— Если опять свидание, то я не хочу никого видеть, — заявляю на всякий случай. Нет, ну а что? Попытка не пытка. Вдруг имею право отказаться.

Не вышло. Глупо было даже надеяться. Прав у меня здесь нет никаких.

— Тебя забыли спросить, — грубо отвечает конвойный. — Иди вперёд и не вздумай взбрыкнуть. Помни, никто с тобой больше нянчиться не будет.

Выходим в коридор, и меня ведут в тот кабинет, где в прошлый раз встречалась с адвокатом. Неужели опять он? Похоже, будет признание вымогать. Чую, оно позарез им нужно для обоснования моего прибывания здесь. Без него ни черта не получится.

Судорожно пытаюсь сообразить, как отмазаться. Но в голове, словно колокол, гудят слова Марины о том, что при отказе слушаться лишусь ребенка. Мамочки. Как же спасти и малыша, и свою попу от тюремного срока?

Кроме того же самого адвоката в кабинете оказывается еще один мужчина среднего возраста в форме. В званиях я не очень разбираюсь. Наверное, оно довольно высокое, раз на погонах аж две звезды и две красные полоски. По его серьезному виду и тяжелому взгляду начинаю подозревать, что ко мне пожаловал лично начальник.

Да, да. У меня аж мурашки от угрозы, что горит в его темных глазах. Он еще ничего не сказал, а я готова без сопротивления подписать любые признания. Давит одним своим присутствием. И никуда не укрыться от безмолвного натиска.

— Ну что, Александра, — обращается ко мне «защитник». — Мы дали вам время подумать, уверены, что вы приняли правильное решение, сидя в одиночестве, правда же? Готовы к признанию?

Обреченно прикрываю веки. У меня нет выбора. Выражение лиц обоих мужчин это подтверждает.

— Да, — выдыхаю почти беззвучно.

— Вот и умница. Присаживайтесь.

Кидаю попу на стоящий рядом стул. Именно кидаю, потому что ноги не держат. Передо мной кладут чистый лист и ручку.

Как же не хочу этого делать. Интуиция подсказывает, что не стоит. Прошло несколько дней, вдруг меня уже ищут и каким-нибудь волшебным образом найдут. Может, Жене удастся, например, выбить из Марины дурь.

Будет до ужаса обидно, если ничего не смогут сделать из-за моего признания. Оттянуть бы время.

Начинаю писать медленно, искривляю почерк. Не знаю, поможет ли, а вдруг. Тут, как говорится, любые средства хороши.

— Что п-писать? — спрашиваю, заикаясь.

— Все пишите, где, когда, каким образом распространяли наркотики, — впервые подает голос напугавший меня мужчина. Смотрю на него недоумевающе. Ведь он же знает, что я ничего не делала!

— Простите, но мне не известны такие подробности. Может, подскажете, как именно это пишут. Сама я не в состоянии придумать, — откуда-то нахожу смелости на сарказм, просочившийся в голос.

Его ответный взгляд давит словно гранитная плита, выворачивая внутренности от страха. Затыкаюсь, но что писать и правда не знаю. Живот начинает болеть от нервного напряжения, завязываясь в узлы. Так, а это идея! Сделать вид, что болит живот. Опыт у меня есть. Главное — сыграть правдоподобно. Меня ведь наверняка отправят к медику, по крайней мере, хочется верить, что не бросят подыхать. А вдруг тот не входит в круг лиц, которые делают все по приказу начальства, даже преступают закон.

Прости, малыш, это все ради тебя, — обращаюсь мысленно к своему дитенку.

— А! — сгибаюсь пополам с громким воплем, вспоминая тот день, когда чуть не потеряла его. Неприятно пользоваться этим методом, но выхода не оставили. Тяжело дышу, закрывая глаза. — Как больно! Боже.

Оба мужчины теряются. Такие страшные и беспринципные смотрят на меня, не понимая, что происходит.

— Александра, это глупо… — пытается урезонить адвокатишка, хлопая глазами.

— Что глупо? — мычу в ответ. Очень нужно, чтобы они поверили, иначе мне крышка. — Мне плохооо! Помогите! Живот. Это ребенок. Аааа! Мамочки! Я его потеряю!

— Пиши признание, и тебя отведут к врачу! — злобно рычит начальник.

Ох, урод бесчувственный!

Беру ручку и пытаюсь делать вид, что хочу написать, но роняю ее и обхватываю себя руками ниже талии.

— Не могу! Больно! Помогите, как же больно! Мне нужен врач. Пожалуйста.

Сгибаюсь. В глазах настоящие слезы. Потому что понимаю — если разоблачат, меня впереди ждет именно такой исход.

— Сделай что-нибудь, — рявкает эта сволочь, но теперь на адвоката, не на меня. Я лишь тихо вою в коленки.

— Один выход. — Адвокат достает из папки бумагу и сует мне. — Подписывайте. Здесь признание. На суде придется подтвердить.

Разгибаюсь и смотрю на исписанный лист готового чистосердечного. Да они приготовились! Козлы.

Продолжая свою роль и охая, вывожу закорючку похожую на свою, но немного деформированную. И опять кричу, отвлекая внимание.

— Пожалуйста, я все сделаю, только помогите.

И в этот момент раздаётся грохот, в кабинет врываются полицейские.

— Всем оставаться на своих местах. Отдел собственной безопасности. Что тут происходит?

По тому, как бледнеют мои мучители, понимаю, что это в их планы точно не входило. Если мне не изменяет память, собственная безопасность занимается преступлениями среди полицейских. Опачки. Попались братцы-кролики!

— Берем показания с задержанной, товарищ полковник, — вытянувшись по струночки отчитывается начальник. Он и сам, наверное, по званию не меньше, но тут явно ощущается подобострастие.

— Надо же, что это за задержанная такая важная, что ее допрашивает лично начальник ИВС? — ехидно интересуется вновьприбывший.

— Наркосбытчица, товарищ полковник. Пытаемся взять более крупную рыбу, — вмешивается адвокат.

Тут и я решаюсь не молчать.

— Я не сбытчица! Вы вынуждали меня написать чистосердечное!

Останавливаю себя. Другие подробности можно и потом рассказать. Сейчас главное привлечь к себе внимание этого полковника.

Тот впивается в меня внимательным взглядом. Подходит к столу и берет все еще не убранное признание. Читает.

— Это ваше? — вопрос ко мне.

— Конечно ее! — на истеричный вопль адвокатишки не обращают внимания.

— Нет! Мне подсунули эту бумагу для подписи. Якобы мое признание, но это даже не мой почерк. И подпись не моя. Можете проверить!

Боюсь поверить, что мне может повезти! Сердце громыхает в висках. Я забываю про свою роль больной и про приступы боли, вызывая недоумение двух уродов, и с надеждой жду решения полковника.

— Разберемся. Подполковник Петренко, вы задержаны по подозрению в статье 301 Незаконные задержание, заключение под стражу и содержание под стражей, в статье 302 Принуждение к даче показаний, статье 303 Фальсификация доказательств и результатов оперативно-разыскной деятельности Уголовного Кодекса Российской Федерации. Уведите обвиняемого. Вас Григорий Геннадьевич, я бы попросил тоже проследовать с нами для дачи показаний, — это он уже к моему неудавшемуся защитнику.

А меня? Он молчит обо мне? Неужели и дальше оставят здесь?

Пока всех выводят, стою молча, обхватив себя за плечи. Меня сразу же не отправляют в камеру, и это радует. Стоп. Какие-какие статьи он назвал? Я как-то даже не сразу сообразила, о чем именно речь. И лишь сейчас начало доходить. Незаконное удержание под стражей? Так значит они тут из-за меня? Не может быть! Боже! Спасибо!

Даже дышать трудно от переполняющих эмоций. Меня нашли или это совпадение?

— Александра Вячеславовна. С вами все в порядке?

Он знает мое имя? Боже. Меня аж ведет от облегчения, хватаюсь за спинку стула, а полковник вмиг оказывается рядом. Усаживает.

— Спасибо! — выдыхаю я, и он точно понимает, что не за поддержку, а за освобождение.

— Это наша работа. Расскажите подробно, что случилось. Мы должны взять всех, кто в этом замешан, кроме начальника ИВС. Можете сейчас или вам необходима медицинская помощь?

— Нет, нет, все в порядке. Я могу!

Следующие полчаса рассказываю об ужасе последних дней. С того момента, как села в поезд. Он записывает. Изредка задает вопросы. В итоге заявляет:

— Сейчас вас ждут родственники. Но мы еще будем вызывать вас для дачи показаний. Приносим глубокие извинения за то, что вы оказались в таком положении из-за наших сотрудников. Скажите спасибо отцу и жениху. Они подняли такой скандал. Хорошо то, что он помог нам вскрыть сие вопиющее нарушение в самом центре столицы. Идемте, я вас провожу.

Находясь в каком-то странном вакууме из-за нахлынувших чувств, встаю и неуверенно следую за ним.

Кончилось? Не верю, что все благополучно завершилось! Вдруг это розыгрыш, и меня сейчас проводят в камеру. Но нет. Мы поднимаемся по лестнице и оказываемся в большом холле. При нашем появлении трое мужчин срываются со своих мест.

Первым вижу красивого полицейского. Я его знаю! Это Машкин ухажёр, который был до Туманова. Алексей! Это он меня спас?

— Сашка! — раздается крик отца и из-за спины Нечаева появляется он сам. Бледный, уставший. Бросается ко мне и хватает в медвежьи объятья. Отдаюсь им безвольно, но сквозь слезы вижу третью фигуру рядом. Закрываю веки, чтобы смахнуть слезы и разглядеть получше. Не ошиблась ли.

Нет. Это Женя. Небритый, с темными кругами под глазами, напряженно смотрит на нас, челюсти плотно сжаты, еще бледнее отца. Кадык так и дергается, словно он сглатывает один за одним ком в горле. Переживал за меня?

— Это Алексей поднял панику, — объясняет папа. — Мы уже два дня без сна пытаемся с ним и с Женей пробить систему. Наконец, получилось. Ты как?

— Терпимо, — глажу его по плечам, а сама краем глаза слежу за любимым.

Шоргин не пытается влезть. Стоит в стороне, но его глаза лихорадочно бегают по мне. Я вдруг отчётливо понимаю, что если б была ему безразлична, не находился бы он тут в таком потрепанном виде.

Отстраняюсь от отца, и тот с пониманием делает шаг в сторону. Подталкивает меня к своему другу. Но я не двигаюсь, нерешительно глядя ему в глаза. И он застыл в нерешительности. Словно во всем, что случилось, считает виноватым только одного себя.

Потом внезапно, в один прыжок, оказывается около меня и сминает в руках.

Боже! Это невыносимо. В груди пламя, которое не дает выдохнуть нормально. Я просто наслаждаюсь ощущением безопасности, которое приносят именно эти руки, и именно его близость.

— Саша, девочка моя… Я виноват. Прости. Из-за меня ты оказалась в этом ужасе.

Дышит тяжело, голос охрип от эмоций. Стискивает меня до боли. Но это приятная боль.

— Даже спорить не буду, Евгений Витальевич, — пищу едва слышно. Он точно испытывает не только раскаяние. Я уверена.

— Я люблю тебя! Я идиот, должен был сказать это давно!

— И с этим тоже не поспоришь, — эйфория заставляет язык нести всякую чепуху, тогда как облегчение разливается по всему телу, заставляя пошатнуться.

Улавливает это и подхватывает на руки.

— Тебе нужен доктор?

— Нет, пока нет, — тревога в его темных глазах заставляет сердечко сжиматься. Любит? Неужели возможно? — Мне бы отдохнуть чуток.

Смотрит непонимающе, словно я от него хочу отдохнуть, но на самом деле, я не могу, не могу сейчас пойти с отцом. Я до боли хочу остаться в этих объятьях еще на пару недель. Глажу его небритый подбородок.

— Я тоже вас люблю, босс. Вы дадите мне выходной?

Глупо так, но мы оба улыбаемся, уткнувшись друг в друга лбами.

— Конечно, бабочка моя…

Бабочка?..