Глава 12

Тина.

Голос Кирилла стихает, а я вдруг понимаю, что почти не дышала. Время будто бы замерло, и только сердце стучит.

На переваривание информации уходит несколько минут. Чтобы разложить её по полочкам не хватит и целого для. Мы с Кириллом – из одного мира, я тоже видела много плохого, но ничего даже близко похожего на то, что пережил Раевский. Мой отец, при всех его недостатках, меня берёг.

– Всё могут короли, – вспоминаю фразу из старой песенки, а Кирилл усмехается.

На меня нападает жор, и я сметаю со стола разноцветные канапе, дольки сочных фруктов, нарезку из разных видов колбас. Вероятно, я просто не знаю, что сказать, как реагировать на рассказ Кирилла. Ну, то есть я в курсе, что брак наш – абсолютно договорная штука. Для меня это не новость и не откровение. Но я не знала, что у него настолько длинный и кровавый след.

– Тогда, после смерти отца, я сам едва копыта не отбросил. Потом пришлось с Царём и его парнями разбираться, заново зарабатывать авторитет. Я напрочь забыл и о твоём отце, и о своём обещании – мы с Архиповым почти не пересекались все эти годы. Так, по мелочи. А недавно он пришёл ко мне и вот, теперь мы муж и жена.

– Счастья-то сколько, – говорю, закрывая рот ладонью.

– Полные штаны.

Кирилл отпивает глоток виски. С глухим стуком ставит стакан на столик и… снимает через голову рубашку. Всё происходит так неожиданно, что у меня не то что дар речи пропадает. Даже дыхание срывается, как дышать забываю. Слежу за полётом светлой ткани, она приземляется на свободном кресле. Сглатываю, запихиваю в рот кусочек красной рыбы и отчаянно хочу выпить. Или выпрыгнуть в иллюминатор.

Медленно, со всем своим достоинством, на которое только способна, перевожу взгляд на Кирилла и медленно сглатываю.

Кирилл стоит напротив, кажется просто огромным в мягком свете. Широченные плечи, крепкая литая грудь, узкая талия – хоть сейчас на обложку журнала для женщин. Эдакий мистер Июль, горячий и опасный, как песчаный ветер в пустыне.

– Эм, что ты делаешь?

– Переодеваюсь на ночь, – улыбается почти невинно, а я вжимаюсь в спинку кресла.

Вот теперь точно не до еды.

Промокаю губы салфеткой, задерживаю дыхание. Пытаюсь отвести от Кирилла взгляд, но не получается – после его рассказа я только и могу, что выглядывать шрам на его боку от той самой пули, пролетевшей когда-то по касательной. И нахожу, впиваюсь взглядом в толстую кривую полоску рубца, розовеющую на фоне смуглой кожи.

– Ты прям полностью собрался переодеваться? – спрашиваю почти безразлично, только голос на последнем слоге срывается.

– А я должен кого-то стесняться?

– Меня, например.

– Но ты моя жена, твой долг знать мужа до последней трещинки, – и снова эта дьявольская усмешка на губах, а пальцы Кирилла ложатся на ремень брюк.

– Я спокойно обойдусь без таких долгов, спасибо.

– А если меня грохнут и тебе придётся меня опознавать в морге? Что делать будешь?

От его слов мороз по коже. Он так просто к этому относится?

– С Захаром пойду. Захар уж должен знать, на каких местах у его брата родинки.

Кирилл облизывает губы и расстёгивает своё чёртов ремень. Как заправский стриптизёр, медленно вытаскивает его из петель, наматывает на кулак и с тихим свистом рассекает воздух.

– Ты больной на голову.

– Не исключено.

Свожу бёдра сильнее, пытаясь сделать всё, чтобы так сильно не тянуло внизу живота. Реакции тела идут вразрез с мыслями и намерениями. Я не хочу ничего чувствовать к Кириллу! Но проклятые гормоны бушуют, не спрашивая разрешения. Как жаль, что на них нельзя накинуть ошейник и приструнить, ненормальных.

Кажется, я тоже синхронно с Кириллом губы облизываю. Кладу ногу на ногу, стопой покачиваю, изображаю полное равнодушие и молюсь всем богам, чтобы Раевский не почувствовал ничего, не понял, что действует на меня. Иначе не отверчусь – он возьмёт своё. То, на что намекает и говорит прямо с дня свадьбы.

– Смотри, Тина. Запоминай. Вдруг пригодится? Вот это шрам от той ночи, – ведёт большим пальцем по кривой линии на боку. – Вот это, – на плечо указывает, – тоже от пули, но свежее шрам.

Оборачивается спиной, а на ней несколько длинных рубцов. От плети, что ли?

– Это память о папе, – заявляет глухо и в целом безразлично. – Это такое воспитание у меня было.

– Он… он тебя бил?

– Для ума, – в словах горькая ирония. – Зато вон, каким умным вырос.

Я поднимаюсь на ноги. Зачем? Что делать хочу? Не знаю, не отдаю себе отчёта. Просто вдруг так жалко стало мальчика, которого такими способами воспитывали.

Прихожу в себя, когда пальцами касаюсь тонких полосок, на ощупь грубых и выпуклых, хоть и практически незаметных. Кирилл вздрагивает от моих прикосновений и резко оборачивается. Секунда и мои запястья в его жёсткой хватке, руки прижаты к голой горячей груди, а в тёмных глазах, глядящих не меня сверху вниз, неукротимый злой огонь.

– Никогда – слышишь? – никогда не смей меня жалеть, – выдыхает хрипло, а меня словно пламенем обжигает. Диким первобытным огнём.

– Я…

– Никогда, – рявкает и впивается в губы злым болезненным поцелуем.

«Не смей меня жалеть», – звучит в ушах угрозой, рычанием дикого зверя. Но где-то в сердце, вопреки запретам, скребётся жалость. Нет-нет, не она, неправильное слово! Сочувствие к ребёнку, которого воспитывали так. Через боль и кровь. Да разве так можно? С родным сыном?! Дикость какая-то, варварство. Преступление.

Понимаю, что плачу, когда вкус поцелуя становится солёным. Кирилл замирает лишь на мгновение и резко отшатывается.

– Не реви, – злится. У Кирилла глаза голодного хищника, вырвавшегося из клетки.

Отпускает мои запястья, грубовато растирает слёзы по лицу, в волосы влажными пальцами зарывается, по затылку с нажимом проходится, дышит шумно, едва сдерживаясь. Под кожей гуляют желваки, и даже кончики ресниц трепещут от напряжения, что витает в салоне самолёта, летящего далеко-далеко.

– Терпеть не могу, когда бабы плачут, – хмурится, когда новая порция влаги течёт из глаз. – Угораздило вляпаться в тебя.

– Не терпи, – бормочу, стыдясь собственной слабости.

Хочу оттолкнуть Кирилла, но его кожа такая горячая и гладкая, её хочется касаться. Чёрт возьми, это не я, это кто-то другой выпустил на свободу гормоны, а мне теперь мучайся.

Кирилл, словно чувствует моё сомнение, видит тонкую трещину в броне: отпускает моё лицо и руками по спине проводит. На мне всё то же платье, в котором в ресторан ходила, и порядком измятая ткань вдруг кажется грубой, раздражающей кожу. Но я не могу снять его. Не сейчас, не при Кирилле, когда он смотрит на меня так, словно сожрать хочет.

Раевский шумно выдыхает носом, ноздри раздувает и, схватив за подол, рвёт ткань в разные стороны. Вскрикиваю от неожиданности и возмущения, но Кирилл не собирается останавливаться – в считанные секунды превращает красивое платье в жалкие лохмотья.

– Тебе тоже пора переодеться.

В мгновение ока я остаюсь в одном белье и да, в чёртовых чулках. Прикрываться глупо – я не делала этого даже, когда с меня слетела простыня. Глупо делать это сейчас.

Внутри рождается злое сопротивление. Гордо задираю подбородок, встряхиваю волосами и смотрю на Кирилла в упор. Прямо в глаза, транслируя всю свою ярость, на которую способна. Его бесцеремонные выходки бесят, но на самом деле всем этим я отчаянно пытаюсь замаскировать вспыхнувшую похоть, от которой внизу живота что-то горячее пульсирует и болит.

Неуместные желания, которым не умею сопротивляться, потому что никогда ничего подобного не чувствовала.

Сейчас, когда полуобнажённые стоим друг напротив друга, а расстояние между нами слишком малое, чтобы не чувствовать терпкий мужской запах, мне остаётся только злиться или всё полетит к чёртовой бабушке. Я не знаю, что будет, если дам слабину. Не понимаю, что случится потом, если поддамся незнакомым эмоциям.

Кирилл кладёт руку мне на горло, но не пытается задушить, хотя пальцы жёсткие, как у стального робота. Раевский показывает, кто хозяин положения, кому принадлежит вся власть не только на борту самолёта, а вообще, в жизни этой.

– Ты должен сделать татуировку, – выдавливаю из себя, стараясь не показать, как сильно вся эта ситуация действует на меня. – “Не влезай! Убьёт!”

И так захотелось вдруг подчиниться, сломаться под напором, стать на колени, чтобы показать – я ему не враг. Воевать уже не хотелось, всё скорее по инерции было: протесты мои, вспышки недовольства, желание вставить пять копеек.

Я не знаю, что происходит в тот момент, когда вперёд подаюсь. Будто бы плотина рушится, и мужское рычание на ухо. Меня сминает под напором мужских рук, власти и энергетики, хотя Кирилл почти не трогает меня. В голове только мысли, что не умею ничего, совсем не знаю, как с мужчинами вести себя, а уж с Кириллом и подавно. Просто обнять его вдруг захотелось. Не унижать жалостью, а тепло его почувствовать, защиту. Эгоистично нуждаюсь в опоре, когда превратилась в чехарду.

Я облизываю губы, хватаюсь за широкие плечи.

– Ты же обещал меня защитить, – говорю едва слышно, сглатываю, немного кислорода себе добывая. – Защити меня, Кирилл. Мне страшно.

И действительно страшно до одури. Не только из-за молчания отца и диагноза его непоправимого. И даже не потому, что боюсь его смерти. По многим причинам, и я пытаюсь спрятаться от бед и напастей на широкой груди.

– Кирилл Раевский всегда выполняет свои обещания.

– Пожалуйста, Кирилл, – не знаю, о чём прошу, по вновь и вновь повторяю “пожалуйста, пожалуйста”.

– За защиту платить надо, – очень хрипло в ухо мне выдыхает, плечо моё сжимает чуть ли не до хруста. – Готова платить?

Пальцы на горле слабеют, на подбородок перемещаются. Выше по коже путешествуют, щёку гладят, а вторая рука на спину ложится.

– Что трясёшься? – усмехается, и взгляд сумрачным становится. За туманом скрываются истинные эмоции моего мужа, и я не могу их разглядеть. – Я не собираюсь тебя насильно трахать.

– Обещаешь, что силой не возьмёшь?

Лицо Кирилла каменеет, на нём проступает злость, и губы презрительно кривятся.

– Я никогда, ни единой бабы к сексу не принудил. Но да, я хочу тебя до темноты в глазах. И я тебя получу.

– Ты уже говорил.

– Не грех повторить.

Кирилл подталкивает меня назад. На плечи руки кладёт, как пушинку в воздух поднимает и на столик полуголой задницей усаживает. Вокруг еда, напитки, и я, как главное блюдо.

– Что ты…

– Помолчи, – просит нервно, но руки гладят мои плечи почти нежно. Насколько Кирилл вообще на ласку способен. – У тебя не было никого?

Вопрос застаёт врасплох, но не могу соврать на него. Не получается. Качаю головой, волосами занавешиваюсь, потеряв связь с реальностью. Меня трясёт изнутри, а когда Кирилл накрывает грудь широкой ладонью, вовсе в воздух подбрасывает, будто Раевский электрошокером меня ударил. Дышать забываю – как это вообще, кислород лёгкими качать? Не помню, хоть убейте. И даже если убьют сейчас, не вспомню.

Кирилл опускает голову и жадно смотрит на грудь мою, почти закрытую его рукой. Она у него такая большая, смуглая, с красивыми пальцами и выпуклыми венами. Сглатываю вязкую слюну, на тёмную макушку смотрю, чтоб не разреветься от противоречивых эмоций, и охаю, когда Раевский сжимает мою грудь, а она тяжёлая и будто бы больше стала.

Сердце грохочет в горле, висках, в глазах чуточку темнеет. Смотрю на ночь за иллюминатором, а там вроде бы облака плотные, а я ничего, кроме серого тумана, не вижу.

На коже мурашки, щекотные и колючие. Их становится в разы больше, когда Кирилл снимает с меня лифчик. Я наблюдаю за мужем, и кажется, что с кем-то другим это всё происходит. Надо бы возмутиться. Напомнить о своих словах, обещании не спать с ним, к себе не подпускать. Самой себе напомнить в первую очередь! Но ни слова сказать не получается.

– Хочешь меня, – говорит, удовлетворённо хмыкая, и пальцами плотную горошину соска сжимает.

Когда они успели такими большими стать?! Кирилл играется со мной, как кот с мышкой, знает, куда точно нужно надавить, чтобы из моего непослушного тела искру выбить.

Я отзываюсь на грубоватую ласку каждой клеточкой. Откуда это во мне? Что я делаю? Но вопросы и мысли тонут, а руки дрожат от напряжения.

Мужчина должен быть нежным в постели, пробегает в голове вялая мысль и прячется.

Кирилл подхватывает меня за спину, укладывает на свою руку и, а в глазах чёрное золото, нефтяные пятна.

– Расслабься. Я не сделаю ничего, что тебе не понравится.

– Мне не нравится.

Ощутимый шлепок по внешней стороне бедра, я вскрикиваю, а Кирилл упирается свободной рукой рядом с моей попой и говорит:

– Ещё раз мне соврёшь, накажу. Тебе не понравится, обещаю.

Лёгкая боль от шлепка превращается в тягучее удовольствие, когда Кирилл гладит моё бедро.

– Кирилл, что мы делаем?

– А на что это похоже? – спрашивает и, наклонив голову, берёт в рот мой сосок.

– Что ты… ах, – это всё, на что я способна. После лишь вскрикиваю, когда Кирилл прикусывает сосок, и лёгкую боль языком успокаивает.

Я пытаюсь держаться, не выгибаться дугой, не показывать, насколько сильно эта ласка выбила меня из равновесия. Весь мир сужается до маленькой тёмной точки, когда Кирилл принимается за вторую грудь. Целует нежно, покусывает жёстко, кружит вокруг соска языком, терзая и мучая, – делает что-то, чему не могу найти объяснения.

Моя спина лежит на его руке, я зарываюсь пальцами в его волосы – то ли отталкиваю, то ли сильнее к себе прижимаю. Кирилл тихонько рычит, будто голодный хищник кружит вокруг тела газели, но оттягивает момент, чтобы сожрать её. Играется, наслаждается моей беззащитностью и слабостью.

Да, я слабая, раз сдаюсь на его милость, но я так нуждаюсь в его силе и защите.

Внизу живота не просто огонь. Там пожар! Я пытаюсь свести бёдра вместе, но Кирилл устраивается между ног, обездвиживая. Как-то незаметно он сводит мои руки вместе, фиксирует запястья и укладывает на стол. Звуки разъезжающейся по столу посуды бьют по нервам, а столешница холодит спину. Я беззащитна перед лицом мужчины, который берёт то, что хочет, много при этом отдавая.

Я не хочу иметь с ним ничего общего. Он мне даже не нравится! У него пистолет, руки в крови и жёсткий взгляд. Раевский не знает, что такое нежность, не ведает, что такое любовь. Он зверь в человеческом обличье, изуродованный своим отцом и его жестокостью. Такой же жестокий, он человеку ногу прострелил! Но натянутое струной тело жаждет прикосновений, а губы покалывает. Я хочу его поцеловать.

Я с ума сошла! Честное слово, сдурела, но сопротивляться древним инстинктам не получается. Закусываю нижнюю губу, всхлипываю, когда Кирилл проводит рукой по моему животу, подрагивающему в такт его движениям. Дикий животный запах забивает лёгкие, заменяет собой кислород, а горячая ладонь на моих запястьях, как раскалённый металл.

– Кирилл, стюардесса, – задыхаюсь от ужаса, что в любой момент она может войти. Меня прошибает холодный пот, когда вспоминаю, что мы тут не одни и нас наверняка слышат и, может быть, даже видят! – Кирилл, нельзя же.

– Можно.

– Вдруг войдут?

– Не войдут, это мой приказ, – хриплый голос где-то на уровне моего живота, и дыхание щекочет кожу у пупка.

Кирилл целует меня над кромкой трусиков, оставляет болезненный поцелуй-укус, жалит. Я вскрикиваю и всё-таки выгибаюсь навстречу. Раевский хмыкает, языком слизывает мой вкус, цепляет пальцами бельё, но не снимает. Кирилл такой большой, а я такая хрупкая рядом с ним, что ему не составляет труда доставать до самых потаённых мест, крепко удерживая мои запястья.

Я мокрая и горячая. Стыдно и страшно от этого. Щёки горят, в голове миллиард самых пошлых мыслей, и они прорываются яркими картинками, в которых лишь обнажённые потные тела и страсть.

– Раздвинь ноги шире, – властный приказ, как удар хлыста, от которого вздрагиваю, дрожа.

Слушаюсь, потому что не получается иначе. Это потом я буду спорить, сейчас я могу лишь делать так, как он мне говорит. Выполнять любую просьбу, принимать приказы, как инструкцию к действию.

Мои ноги разведены в стороны, и влажное в промежности бельё накрывают жёсткие пальцы. Кирилл просто кладёт руку, а у меня инфаркт только от этого случиться может. Этого слишком для меня – слишком неожиданно, непонятно, неправильно.

– Мокрая, – хмыкает и в голосе Кирилла столько скрытого огня, который вот-вот прорвётся наружу. – Как бы не трахнуть тебя, такую готовую.

В его голосе проступают болезненные нотки, и что-то щёлкает внутри меня. Оказывается, у меня такая власть над ним, и от неё голова кружится.

Прикусываю язык, когда пальцы Кирилла срывают трусы, оставляя меня почти голой и беззащитной. Там так горячо, что я насилу справляюсь, чтобы не закричать, а когда Раевский касается промежности, влагу по лепесткам растирает, едва ощутимо вглубь проникает, сдаюсь и всхлипываю. Слишком громко и порочно, но в этот момент самоконтроль окончательно покидает меня.

– Неужели ни с кем и никогда? – спрашивает Кирилл, и я мотаю головой. Волосы падают на лицо, прячут меня от Кирилла. – Охренеть.

– Тебя это пугает? – где только силы нахожу на вопрос?

– Меня ничего не пугает, – отвечает жёстко. – Посмотри на меня.

Снова эта власть в каждом звуке голоса. Не хочу, а слушаюсь.

Распахиваю глаза, смотрю на Кирилла, а у него лицо жуткое, от страсти потемневшее. Глаза кажутся светлее, словно их что-то изнутри озаряет, а на щеке дёргается мускул.

– Я из последних сил держусь, – говорит, а я смотрю вниз, на расстёгнутую ширинку, на светлую кромку белья и… большой член, натягивающий трусы.

Ой.

– Это просто физиология, тут нечего стыдиться, – насмешливо говорит Кирилл, когда я пытаюсь зажмуриться. – Но не всё сразу, да?

Он усмехается и бормочет что-то о том, что двадцатичетырёхлетние девственницы – миф.

– Я не миф, – говорю немного обиженно, и уже было хочу вырваться и прикрыться, но Кирилл нажимает какую-то точку у самого входа, между воспалённых от желания покрытых влагой лепестков, и меня подкидывает вверх.

Буквально бьёт разрядом тока, а Кирилл даже не думает останавливаться. Смотрит жадно на свою руку, губы пересохшие облизывает, играя на моём теле, как опытный музыкант на скрипке.

– Ты готова, – говорит очень хрипло.

– К чему? – спрашиваю, задыхаясь.

– К своему первому оргазму с мужчиной, – заявляет, и я кончаю.

Действительно. Первый раз в жизни.