Глава 32

Тина.

То, что всё слишком серьёзно, понимаю сразу. По спине пробегает сквозняк и хочется сбросить с себя неприятное ощущение.

– И дверь, пожалуйста, прикройте, – бросает равнодушное, снова зарывшись носом в документы, коих перед ним столько, что глазам больно.

Что он там ищет?

– С кем имею честь? – присаживаюсь на свободный стул послушной ученицей, пылинки со штанины смахиваю, прямо смотрю на мужчину.

В иной ситуации я бы им даже залюбовалась, но сейчас он меня до чёртиков пугает. Я его абсолютно точно не знаю и никогда не видела, зато он в курсе, как меня зовут.

Не глядя он достаёт удостоверение и тычет в меня фотографией, ждёт, когда прочитаю, и только тогда прячет в нагрудный карман. Всё это проворачивает в абсолютной тишине, не отрываясь от бумажек.

Ух ты, следственный комитет!

Напрягаю память, перечисляю про себя все статьи УК, находящиеся в ведомстве и компетенции СК, и становится дурно. Во что вляпался милый и тихий врач? Ведь до последнего во мне ещё теплилась надежда, что показалось, я ошиблась и никакой прослушки не было, а нервозность Сергея Ивановича была связана с какими-то другими, личными причинами. Но, похоже, всё зашло слишком далеко.

– Юрий Дмитриевич, что от меня требуется?

– Тина Романовна, я не задерживаю вас? – поднимает от бумаг тёмные пронзительные глаза и, отодвинув папку в сторону, откидывается на спинку стула, становясь похожим на сытого кота, сожравшего недельную норму мышей.

Но откажется ли он слопать ещё одну? Интересный вопрос.

Отрицательно качаю головой. Вряд ли он на самом деле волнуется о моём свободном времени, но ответа ждёт.

– Это хорошо, что не задерживаю, – как-то очень неформально оттягивает вниз галстук, растирает веки, а я смотрю в окно за его спиной, жду, что Юрий Дмитриевич ещё скажет, и не напрасно: – Поговорим без протокола? Ну, раз уж вот так пересеклись, просто пообщаемся.

Дёргаю плечом, мол, почему бы и не пообщаться, раз уж встретились. Знаю: каждое неосторожное слово может стать оружием против меня и моих близких, потому не тороплюсь открывать рот и болтать без умолку. Ничего, побуду немой, иногда полезно.

– Вижу, вы не слишком рады нашей встрече, – усмехается.

Неужели так заметно?

– Я не знаю, чему именно мне радоваться, а так бы непременно, – язык мой – враг мой, но сказанное не поймаешь, обратно в глотку не засунешь. – И где Сергей Иванович?

Юрий Дмитриевич смотрит на меня как-то слишком уж пристально, вскрывает слой за слоем, внутри копошится. Но от него не закроешься, ему тоже приходится открыться. Слишком тяжёлый у него взгляд, слишком большой опыт в психологическом препарировании людей, чтобы суметь защититься.

Внутри вибрирует что-то очень тревожное, резонируя, отдаётся эхом в ушах. Так, надо собраться, я ни в чём не виновата, меня не за что исследовать, словно лабораторную мышь.

– Сергей Иванович арестован, – слова звучат буднично, а мне бы и самой уж догадаться, но слишком много всего произошло, чтобы моя голова осталась ясной. – Для вас это новость?

Киваю, а на меня в упор смотрят тёмные глаза.

– Вижу, что новость.

Хорошо, что хоть кто-то ясно видит и соображает.

– Я не настолько с ним близка, чтобы носить передачки. Он просто лечит… лечил моего отца. Насколько понимаю, больше не будет.

– Верно, – поднимается из-за стола, закладывает руки в карманы брюк, не спеша отходит к окну.

Оборачивается спиной, о чём-то думает, а я не могу оторвать взгляда от неопрятных складок на его тёмном пиджаке.

– Тина Романовна, расскажите мне, о чём вы разговаривали вчера с Моховым Сергеем Ивановичем по телефону?

И это они знают.

– Он позвонил сказать, что пришёл ответ из немецкой клиники. Просил подъехать и обсудить этот вопрос, – выдаю на одном дыхании чистую правду. Всё остальное пока что спрячу до лучших времён.

– Вы подъехали?

– Нет, – качаю головой, хотя на меня и не смотрят, но ощущение, что у этого человека даже на затылке есть глаза.

– Почему? Разве вам не дорого здоровье вашего отца?

– Здоровье моего мужа мне тоже дорого, а он, если вы не знаете, сейчас в больнице, в тяжёлом состоянии.

– Вы выбрали мужа?

– Я выбрала того, кому была в тот момент нужнее.

– Женская интуиция – забавная штука. Никогда не обманывает.

Только философии мне сейчас не хватает, и так голова кругом.

– Что вообще происходит? – мой голос становится чуточку громче, но я пока ещё владею собой.

Юрий Дмитриевич оборачивается на скрип входной двери.

– Григорий Палыч, да-да, вот сюда положи, я разберусь, – на стол падает ещё одна папка, а мрачный Григорий Павлович уходит, не проронив ни слова. – Тина Романовна, на ваш дом было совершено нападение, потому вам муж в больнице. Убито больше двадцати человек, арестованы причастные.

Снова этот испепеляющий взгляд, от которого хочется съежиться и залезть в самую глубокую норку, но я даже моргнуть боюсь.

– Перед этим Мохов звонил вам, буквально стык в стык, после вы перезвонили. Это вам не кажется странным?

– Мне кажется, что эта беседа уже выходит за рамки разговора вне протокола, – я растираю влажные ладони о колени, упрямо смотрю в тёмные глаза. – При чём тут вообще одно к другому? Я не понимаю. Сергей Иванович имеет какое-то отношение к нападению на Кирилла?

Следователь молчит, думает. Выбирает слова, проверяет мои реакции, рентгеном просвечивает. Неуютно и будто бы ветрено.

– Очень интересный вопрос, – важно кивает и берёт какую-то бумагу со стола. – И очень своевременный. Важный. Знаете, кто главный спонсор этой клиники? Нет? Ну что же вы, отец здесь лечится, а вы и не проверили.

– Отец сам очень много сюда вложил… мне казалось, что он…

Но меня перебивают:

– Роман Егорович, конечно, много сюда вложил, но самый главный спонсор не он, – многозначительная пауза. – Не догадываетесь?

Он меня доведёт до ручки, точно вам говорю. Если сегодня меня посадят в тюрьму за нанесение тяжких телесных, так и знайте, не выдержала.

– Компания “Агроинновации”.

– Наверное, мне это должно о многом сказать, но я не знаю ни о каких агроинновациях. Ячмень по новым протоколам сеют?

– А вы шутница, – хмыкает и убирает листок в папку. – Компания “Агроинновации” принадлежит Алиеву Рустаму Тимуровичу.

Да будь ты проклят, Рустам Тимурович.

– А что мне нужно сделать с этой информацией? – смахиваю упавшие на лицо волосы, показываю следователю, что мне нечего скрывать.

Смотри, Юрий Дмитриевич, я вся, как на ладони. Исследуй, ныряй в мои глубины, разбирай на молекулы. Я чиста.

– Люди Алиева напали на ваш дом, – будто бы подсказывает. – Ну, Тина Романовна? Что же вы? Не понимаете главного?

Ничего я уже не понимаю, отстань от меня.

– Вы недавно вышли замуж за Кирилла Раевского, ваш отец лежит в клинике под протекторатом Рустама Алиева, Мохов тесно связан с Алиевым, а ещё Мохов вам звонил… очень интересная цепочка вырисовывается, да? И вы в каждом звене фигурируете.

Меня обдаёт холодным потом. Становится трудно дышать под пронзительным взглядом.

– Вы намекаете, что я хотела угробить своего мужа?! Вы в своём уме?!

Юрий Дмитриевич прикладывает палец к своим губам, призывает к тишине.

– Тина Романовна, у всего и всегда есть уши, – цокает языком и головой качает. – Зачем вы так? Прогуляемся?

Поддевает меня под локоть, несильно, но ощутимо вытягивает из кабинета. Запирает дверь, выводит в коридор, следом к выходу и вот мы уже сидим под теми самыми липами, только на другой лавочке.

– Отпустите меня, – выдёргиваю руку, отсаживаюсь на приличное расстояние. – Если мы всё ещё говорим без протокола, то я скажу кое-что, только не обижайтесь. Вы сумасшедший.

Юрий Дмитриевич смотрит на меня, наклонив вбок голову, усмехается.

– Думаете?

– Уверена. Вы думаете, я сговорилась с онкологом отца, чтобы убить своего мужа? Или с Алиевым договорилась? У вас вообще, доказательства есть или это просто попытка вывести меня из себя и расколоть?

В самом деле, я устала от этого цирка. Если у него есть доказательства, пусть предъявляет, больше ничего слышать не хочу.

Порывисто поднимаюсь с лавочки – мне надо отца увидеть, – но Юрий Дмитриевич властно усаживает меня обратно.

– Тина Романовна, всё намного серьёзнее, чем кажется на первый взгляд, – в голосе очень много усталости, которой я верю. – Алиев давно на нашем контроле, только ни разу не было повода ему что-то предъявить.

– А мне? Мне есть, что предъявить?

Вздыхает, смотрит на меня равнодушно и плечами пожимает:

– Мы отрабатываем разные версии. Одна из них семейная.

– Ничего общего моя семья с семьёй Алиева не имеет, – я стараюсь, чтобы мой голос звучал спокойно, даже получается, и Юрий Дмитриевич после долгой паузы продолжает мысль, уже не приплетая меня.

– Взять Алиева – моя цель. Любой ценой. Потому я буду отрабатывать любые версии, искать любого причастного и не успокоюсь, пока не упеку всех.

Какой рьяный, надо же.

– Но ведь точно известно, что именно он напал на наш дом! Его люди ранили Кирилла… неужели этого недостаточно? Для привлечения к ответственности?

– Кирилл далеко не агнец, – хмыкает Юрий Дмитриевич и, достав сигареты из кармана, закуривает. – Его люди убили людей Рустама, сам Кирилл покалечил Алиева. Он сейчас в больнице в критическом состоянии.

– Мороз по коже.

– Тина Романовна, всё можно обыграть по-разному, но ваше сотрудничество очень поможет нам.

– Моё?

– Именно, – усмехается, втягивая горький дым. – Зачем-то вы очень нужны были Алиеву. Мохов выманивал вас по приказу Алиева, это всё запротоколировано и доказано. Помощник Рустама, Дмитрий Раевский…

– Дима… Дмитрий Раевский у вас? – оживляюсь, а Юрий Дмитриевич кивает.

– Да, его задержали. На нём… на нём много грехов, хватит на несколько пухлых томов. Так вот, он заявил, что Рустам имел на вас лично планы. Зачем это, не знаете?

– Он хотел убить Кирилла и жениться на мне. На богатой вдове, – кривая усмешка растягивает губы, на языке кислый привкус, я сглатываю его, но помогает слабо. – Рустам сумасшедший, потому что все активы Кирилла не мне перейдут. Ничего бы не получилось.

– А активы Романа Егоровича? – оживляется следователь.

– Они в собственности Кирилла, – смеюсь. – Точно так же, в случае гибели Кирилла, они не отойдут мне. Я – нищая, Юрий Дмитриевич. Как церковная мышь, бедная.

– Вам весело? – удивляется.

– Мне замечательно, честное слово. Большие деньги у больших мальчиков, а мне, девочке, это всё не нужно. Что, съел ваш Алиев?

– Он не наш, – скрипит зубами следователь. – Знаете, сколько лет я разрабатывал его шайку? О-о-о, почти пять! И меня раздражает, что Рустам купил всю новую верхушку, и теперь я могу попрощаться с делом всей жизни и повышением.

В голове мелькает очень привлекательная мысль.

– Хотите я вам помогу? – наклоняюсь ниже и понижаю голос до шёпота. – Добавлю к послужному списку Алиева кое-что, о чём не знает никто.

Юрий Дмитриевич лукаво улыбается, подвигается ближе. Со стороны мы с ним, наверное, выглядим парочкой друзей, только мелькающий на фоне Игорь выглядит настороженным. Ничего, мой бравый охранник, я знаю, что делаю. Не переживай обо мне, я разберусь.

– Так что там?

Я рассказываю историю Кати. Раз Дима у них, этот грязный хвост надо разматывать. Вываливаю все подробности, обещаю свидетельствовать в суде, участвовать во всех очных ставках.

Я действительно хочу уже закрыть этот гештальт и попытаться отомстить за Катю.

– Хотите я вас к ней отвезу? – смотрю на следователя искоса, а он кивает. – Сами посмотрите.

Игорь вырастает рядом, мы усаживаемся в машину и едем в клинику, где моя обезумевшая подруга ловит своих призраков и собирает кубики в огромную пирамиду.

Частная психиатрическая клиника находится в тихом районе, почти за чертой города, и чтобы попасть на её территорию, нужен пропуск, но корочка Юрия Дмитриевича и его мрачное выражение лица – золотой входной билет.

В тихом дворике пациенты, которых не страшно выпускать из палат, ухаживают за цветами, поливают розы, общаются с родственниками, спрятавшись в тени деревьев. Но Катя – особенный случай, её закрывают, потому что смысла нет куда-то выводить – ей это не нужно. Запертая в своём мирке, она целыми днями сидит на полу, раскачивается из стороны в сторону и складывает головоломки, повторяя вслух имя “Дима”.

Дима, надеюсь, ты сгниёшь в тюрьме.

– Внутрь нельзя, – говорит врач и зашторивает небольшое окошко, через которое видно Катю.

Каждый раз у меня перехватывает дыхание, хочется рыдать и биться головой о стену, когда вижу её, такую растерянную и беспомощную, спрятавшуюся в своём горе, превратившуюся в ребёнка. Я хочу её обнять – столько лет об этом мечтаю, – но она агрессивна, если прикоснуться хоть пальцем. Сенсорная память – её главный враг, он не даёт ей выбраться из пучины безумия.

– Вот, смотрите, – указываю рукой на окошко, Юрий Дмитриевич припадает к нему, внимательно смотрит внутрь. – Это был Дима, он её увёз. Я готова дать любые показания. Снова. Поднимите старое дело, там много интересного.

Воцаряется гнетущая тишина, и я слышу только стук своего сердца и звуки тяжёлого дыхания следователя. Он смотрит на Катю бесконечно долго. Прохаживаясь по коридору, измеряю его нервными шагами, и белый лихорадочный свет больно бьёт по глазам.

– На Алиева в этом контексте ничего нет, – Юрий Дмитриевич вырастает рядом, снова пугает меня почти до вскрика.

– Но есть на Диму. Пусть хотя бы он ответит.

– Вы, Тина Романовна, отчаянная женщина, – говорит с каким-то потаённым восхищением. – Давно таких не встречал.

– Сделаю вид, что ничего не слышала, – устало улыбаюсь и подхожу к окошку.

Там моя Катя и её деревянные домики. Она напевает что-то неразборчивое, смотрит на дверь, но я не вижу в этой тени моей подруги, и во взгляде её – пустота. Но и бросить её не могу. Знаю, что за слоями безумия живёт моя Катя, пусть и спрятанная глубоко-глубоко.

Тут не помогут тебе, милая, не вылечат. Сколько бы денег я не вливала в твоё лечение, лучше ведь не становится. Это всё самообман.

Но я увезу тебя отсюда. Туда, где хочется дышать полной грудью, где по тихой глади озера мерно плавают лебеди и даже воздух другой, сладкий и чистый. Там ты будешь свободна и счастлива. Подожди немного, милая, просто подожди.

Меня закручивает в водовороте юридических процедур. Я разрываюсь между больницей, в которой ворчит и лечится Кирилл, клиникой отца, кабинетом следователя, психиатричкой Кати и своими переводами. Я снова возвращаюсь к работе, потому что не хочу терять квалификацию, забывать о том, что мне действительно интересно. А ещё я решила выучить японский и корейский – пригодится. По сути, мне просто нужно забить хоть чем-то редкие паузы в этом бесконечном апокалипсисе.

К Кириллу тоже приходят люди в погонах. Бесконечно опрашивают, берут показания, уходят, пожелав скорейшего выздоровления, и снова наутро возвращаются. Машина правосудия завертелась в полную мощь, её не остановить.

– Пока я тут, я в безопасности, – говорит однажды Кирилл, сжимая крепко мою руку. – Стоит только выйти, начнётся полная задница.

– Тебя арестуют?

– Почему нет? Они могут, – Кирилл кажется безучастным к этой своей участи, а мне страшно становится. – В конце концов, я покалечил Алиева, он ссытся под себя и слепнет. Прикинь, за эту сволочь, который пришёл с целой армией в мой дом, мне могу впаять срок.

Наверное, я очень бледная, потому что Кирилл тянет меня на себя, укладывает рядом и сгребает в охапку.

– Ты уедешь со мной?

Теряю дар речи, пытаюсь в глаза ему заглянуть, но Кирилл делает всё, чтобы у меня ничего не вышло.

– В смысле? – спрашиваю глухо, меня душат крепкие объятия Кирилла, и только его запахом могу дышать.

– Далеко-далеко? На райские острова? Поехали? Хоть прямо сейчас…

– Ты шутишь?

– Такими вещами разве шутят? Я… честно, Тина, я так заебался от всей этой крови и от наследия своего отца, – скрипучий голос бьёт по нервам, заставляет моё горло сжаться спазмом. – Ведь я не жил никогда, веришь? Только соответствовать пытался, вывозил на себе гордое звание наследника Олега Раевского. А зачем? Чтобы покойник не расстроился? Так нет его, растворился, исчез. А я всё пыжусь, пытаюсь.

– А как твой брат? Захар?

– Он уже не маленький. Не пропадёт, да и бизнес его весь целиком легальный, на нём не лежит печать кровавого Раевского. Разберётся.

Кирилл так долго говорит, что в итоге устаёт и снова засыпает, но вдруг распахивает глаза и смотрит на меня в упор и осмысленно.

– Уедем, а? Просто сбежим?

– Да как мы сможем? Тут следователи рыщут, всё слишком серьёзно…

– Тина, не бери в голову. Я всё устрою. Просто реши для себя, хочешь ли ты быть со мной, хочешь ли начать новую жизнь?

– С тобой?

– А хотя бы сама по себе… я могу устроить тебе новые документы, в которых не будет моей фамилии и печати. Уедешь в Европу, одна. Просто скажи, чего ты хочешь?

В груди что-то ноет.

Ведь тут вся моя жизнь, мой дом, папа, который борется за свою жизнь и у него даже получается. Буквально вчера я лично, без всяких посредников, связалась с другой немецкой клиникой, отправила туда сканы всех документов отца, а уже сегодня мне ответили, что будут рады видеть его у себя и даже смогут ему помочь. Ещё я договорилась со швейцарской клиникой, где занимаются самыми тяжёлыми случаями психических расстройств. Я почти определила туда Катю – во всяком случае, деньги за первый год пребывания перевела до копейки.

Что меня держит здесь? Есть ли хоть одна причина, чтобы оставаться в этом хмуром дождливом городе, в котором солнце светит, дай бог если десять дней в году? В городе, в котором слишком много крови и дурной памяти.

– Я подумаю, – говорю, зная, что соглашусь. Просто мне вдруг хочется помучить Кирилла. А что? Мужчинам полезно.

Но надолго меня не хватает. Кириллу легче, он почти здоров, и я обнимаю его крепко, целую в шею, слизываю его вкус. Мой муж пахнет океаном, кровью и металлом.

– Я согласна, – шепчу куда-то в ключицу, а широкие ладони оказываются на моей талии.

– Это надо отметить.

В тёмных глазах зажигаются порочные огоньки. Они горят только для меня, и упругая твёрдость его возбуждения упирается в моё бедро. Таю. Растекаюсь лужей, слишком соскучившись за нашей близостью. Моё тело плавится воском под жёсткими прикосновениями, отвечает. Прогибаюсь в пояснице, жадно ловлю поцелуи, жарко отвечаю на каждый. Наши языки сплетаются в диком танце, а мне мало всего этого, хочется больше и больше.

– Я хочу тебя, – Кирилл с нажимом проводит руками по моим рёбрам, стягивает футболку через голову. Я упираюсь ладонями в его голые плечи, глажу мелкие шрамы, ни на миг не забывая о россыпи крупных на его спине.

– У наших детей не будет таких отметок, – прикусываю нижнюю губу Кирилла, втягиваю её, облизываю и обвожу языком по контуру. – Сладкий…

– У наших детей, – эхом отзывается Кирилл и сминает меня, словно куклу, почти ломает все мои кости, но иначе выражать счастье этот невозможный мужик не умеет. – Сначала родишь мне мальчика, потом девочку, а потом рожай, кого хочешь.

С меня слетают лосины, следом лишаюсь трусов. Я, голая и воинственная, седлаю бёдра Кирилла, а между моих ног – твёрдый и большой орган, изнывающий без меня.

– Он тебя хочет слишком сильно, – хрипит Кирилл, толкается бёдрами, а я обхватываю член у основания, смелая и раскованная.

Сейчас, когда разум затуманен, так просто отдаться порыву и делать всё, что не мерещилось даже в самых сладких и разнузданных фантазиях.

Смотрю прямо в глаза Кирилла, порочно губы облизываю, а он матерится сквозь сжатые зубы и со всей силы насаживает меня, фиксирует, а рука пролезает между нашими телами, медленно и нежно ласкает возбуждённую припухшую плоть.

– Сладкая девочка, – тихонько рычит и, надавив на заветную точку, задаёт ритм.

Вверх-вниз, мощно и жадно, а я теряю контроль, вскрикиваю всякий раз, когда умелые пальцы находят самую верную точку, каждый раз разную. И плевать, где он всему этому научился. Главное – это удовольствие только для меня.

Внизу живота большой огненный шар, который взрывается как-то вдруг, и острое горячее удовольствие накрывает меня с головой. Меня уносит куда-то, засасывает в водоворот ощущений, раскалённых и острых, ранящих и сладких. Я падаю на покрытую испариной грудь Кирилла, а он кончает прямо в меня, заливая своей кипящей страстью, омывая.

Никакой защиты, никакой осторожности. Только чистая страсть и ощущение, что вот именно это между нами – правильно. Это навсегда.