Глава 34

Тина.

В уютной гостинице на окраине маленького немецкого городка, будто сошедшего с пасторальной картинки из журнала о путешествиях, подают отличный плотный завтрак. Есть мне не хочется, но вторые сутки без сна и отдыха, а ещё без нормальной пищи, сказались – меня вырубает на ходу и нужно хоть немного подкрепиться, чтобы двигаться по жизни дальше.

Я ставлю на поднос тарелку с овсяной кашей и сухофруктами, стакан с клубничным йогуртом, чашку кофе и маленький кекс. Бреду к дальнему пустому столику, жмурюсь от яркого света, льющегося из сотни потолочных светильников, а вокруг много чужих лиц, голосов, языков и диалектов. Они сливаются в общий мерный гул, и приходится приложить колоссальные усилия, чтобы не впитать в себя чужую энергетику.

В этой гостинице почти нет случайных людей или туристов. Она находится на балансе клиники, совсем рядышком, и селятся здесь люди, чьи родные и близкие приехали на обследование или легли на операцию. Это удобно, хотя я бы предпочла быть рядом с отцом, пусть и за дверью операционной. Но не пускают. Законы тут строгие, им приходится подчиниться, а это значит изнывать от неизвестности, в ожидании заветного звонка.

Кладу телефон рядышком с подносом. До конца операции даже по самым смелым прогнозам ещё два часа, но я всё равно гипнотизирую чёрный экран взглядом, жду.

Еда кажется безвкусной, но я ложку за ложкой отправляю кашу в рот, медленно жую, пытаясь хоть что-то почувствовать. Вспоминаю слова врача, его уверенный тон и кипу снимков на специальном проекторе: вот опухоль, вот так получится локализовать с наименьшими рисками, вот так будет проходить операция, а вот таким образом мы поступим.

Слова врача вселили в меня надежду, и даже папа, возмущавшийся, что немцы его таки добьют, успокоился. Либо просто смирился, что от меня и моей заботы не отделаться.

– Папа, мы должны попробовать всё. Гробы, знаешь ли, в любое время суток продаются, на любой вкус. Успеется.

– Ты у меня совсем взрослая стала, – умилился папа и даже улыбнулся, разглаживая кипенно-белую простыню на своей новой койке.

Да, папа, твоя крошка давно выросла. Хорошо, что ты наконец-то это заметил.

– Разрешите? – рядом присаживается милая немка, радуется, что я понимаю её родной язык, и долго-долго рассказывает, как нам всем повезло, что есть клиника, в которой трудятся настоящие гении.

– Вы тоже ждёте? – спрашивает, чинно нарезая на кусочки постную грудку индейки.

– Да, моего папу сейчас оперируют, – размазываю остатки каши по дну тарелки, что та лиса, ждущая в гости журавля. – Он… у него рак желудка.

– Последняя надежда? – участливо спрашивает, а я киваю. – Наверное, ещё упирался? Ехать не хотел? Да-да, деточка, мужчины все такие. Хлебом не корми, дай женщине возразить.

Она кокетливо смеётся и рассказывает, что привезла сюда мужа.

– Очень надеюсь, что Генрих выживет, – на губах появляется лукавая улыбка. – Он обещал мне поездку в Париж, а ещё осенью на даче нужно высадить георгины. Так много дел, болеть некуда.

Улыбаюсь. Фрау Шнайдер очень забавная, трогательная какая-то, и за разговорами с ней два часа пролетают незаметно. Попрощавшись с милой старушкой, уношу поднос, а телефон в кармане наконец-то оживает.

Едва не роняю посуду на пол, выхватываю телефон и принимаю звонок. На нерве забываю немецкий язык, потому первые слова приятной девушки на том конце провода остаются непонятыми. Приходится наплевать на гордость и переспросить.

– Операция прошла успешно, – это всё, что я понимаю.

Вдруг превращаюсь в немую рыбу, которая хватает открытым ртом воздух, пытается ухватить крупицы кислорода и не умереть. Господи, неужели?!

* * *

– Папа, ну что ты?! – я тянусь к отцу, он кажется немного растерянным, по-детски удивлённым.

После операции прошло четыре дня, папу перевели наконец из реанимации в личную одноместную палату, и он уже начал вставать. Я смотрю на него, такого бледного, измождённого болезнью и бесконечным лечением, но в его глазах проблески силы и присущего ему упорства.

Мой папа возвращается, и это самое настоящее счастье.

– Тина, ты… я даже не знаю, что сказать. Ты мой герой, – в уголках его глаз появляется намёк на слёзы. Он неловко стирает их, шумно втягивает носом воздух. – Я ни разу в жизни не плакал, даже когда твою мать хоронил, но сейчас… Тина, ты ведь знаешь, насколько мне с тобой повезло?

Я обнимаю отца за плечи, кутаюсь в его тепле. Молчим. Хочется простой и понятной тишины, уютной и ласковой.

– Буржуйские врачи мне ещё лет десять жизни обещают, – бормочет отец в мою макушку. – Десять лет, Тина! Представляешь? Возможно, я увижу внуков. У меня же будут внуки?

– Обязательно будут, – шепчу куда-то в ключицы, умываюсь слезами, но это счастливые эмоции, в них нет горечи.

Кажется, перед новой жизнью, в которой есть лишь мы с Кириллом, я сделала всё. Почти всё.

* * *

Частный самолёт приземляется в аэропорту Клотен близ Цюриха. Я улыбаюсь милой стюардессе, схожу с трапа налегке, вдаль через стеклянный переход, попадаю будто бы в техногенную сказку.

Аэропорт огромный, в нём куча входов и выходов. Тысячи людей курсируют, занятые своими делами, я вливаюсь в поток, напитываюсь бешеной энергетикой. Даже к паспортному контролю приходится ехать на подобном вагончику метро поезде, а внутри него хром и слепящий глаза свет.

Будто во сне прохожу паспортный контроль, наслаждаюсь комфортом терминала. Здесь куча ресторанов, магазинчиков, и я, вдруг оголодавшая, покупаю большой бургер и жадно его съедаю.

На парковке меня уже ждёт нанятый заранее водитель, я ныряю в машину, откидываюсь на мягкое кожаное сиденье и закрываю глаза.

– В Монтрё? – спрашивает водитель на ломаном английском, а я киваю. – Не спите, смотрите в окно. Красота!

И правда, что это я?

Машина мягко двигается с места, я прилипаю носом к стеклу, любуюсь. Всего десять километров по живописной дороге, и мы в Цюрихе, а дальше на Запад к кантону Во, прямиком к Монтрё – в его пригороде есть замечательная клиника. Клиника, где лежит Катя.

Когда на горизонте появляются острые пики Швейцарских альп, а позади остаётся суета курортного Монтрё, я выхожу из машины и двигаюсь по узкой дорожке прямиком к древнему замку, окружённому горными вершинами и буйной реликтовой зеленью. Отсюда открывается прекрасный вид на Женевское озеро, а воздух пахнет сладко, пьяно.

Вокруг такая красота, что я не тороплюсь, наслаждаюсь видами, дышу полной грудью, запоминаю детали, вдохновляющие мелочи. Лечение в этой клинике – дорогое и долгое, но я уверена, что здесь Кате помогут.

Нужна ли она кому-то, кроме меня? Не знаю. Даже Ира, наша с ней подруга, и та давно уже не верит, что Кате можно помочь. Никто не верит, а мне больно терять надежду. Не хочу и не буду.

Назвав своё имя, я жду, когда разъедутся в стороны шикарные ворота. Меня, будто родную, встречает улыбчивая медсестра и проводит к врачу, который лечит мою Катю.

Мы с ним быстро находим общий язык, и вскоре беседуем, будто давние друзья. Мне нравится атмосфера, комфорт, а ещё вера в то, что любого пациента поставят на ноги, любой диагноз смогут вылечить.

– Катерина в сложном состоянии, но мы специализируемся на тяжёлых случаях, – с полной уверенностью заявляет доктор и улыбается, а вокруг глаз разбегаются лучики морщинок.

– Можно её увидеть?

– О, конечно! – оживляется врач и самолично провожает меня к подруге.

Эта клиника совсем другая. Не похожая на тюрьму, а больше на уютный дом, где любят каждого. Меня ведут через анфиладу переходов, мимо роскошной гостиной, вверх по лестнице в библиотеку. Теряюсь, но врач горделиво улыбается, очень довольный собой, и распахивает тяжёлую инкрустированные ценными породами дерева дверь.

Я попадаю в просторную комнату. Вдоль стен стеллажи, они простираются до самого потолка, забитые разноцветными корешками. Пахнет сладостью и книгами.

– Проходите, Тина, Катерина читает.

Катя читает? Моя Катя, которая ещё две недели назад могла только складывать кубики и бормотать себе под нос что-то? Она читает?

Врач, его зовут Дитрих, подталкивает меня в спину, мягко и ненавязчиво, заставляет переступить порог. Делаю шаг, вся окружающая меня роскошь меркнет, когда я вижу Катю. Она сидит, сложив ноги “по-турецки”, на коленях лежит раскрытый томик стихов, а подруга медленно водит пальцами по строчкам, будто бы читает.

– Идите к ней, Тина, – Дитрих улыбается мне и, кивнув напоследок, мягко прикрывает дверь.

В библиотеке, кроме нас с Катей, больше никого. Комната огромная, и мне требуются все силы, вся воля, чтобы дойти до сидящей на полу подруги. Страшно, честное слово. Очень страшно.

За прошедшие шесть лет мы ни разу с ней не говорили. Я люблю её, но совсем разучилась с ней контактировать. Будто бы всё это время вместо подруги была оболочка и память о ней, прежней.

Я подхожу, останавливаюсь рядом, но Катя не реагирует на моё появление, только тонким пальцем по строчкам водит. Присаживаюсь рядом, инстинктивно принимаю ту же позу, заглядываю в лицо. Острый профиль, тёмные волосы, обрамляющие лицо, красивый нос и пухлые губы – когда-то Катя была настоящей красавицей, а спустя шесть лет, стала тенью себя прежней, но за две недели, что живёт здесь, будто бы расцвела. На щеках появился румянец, а кожа уже не такая бледная.

– Катя, – трогаю её за плечо.

Осторожно касаюсь, а пальцы дрожат. Чувство вины топит меня с головой, я пытаюсь справиться с ним, но оно выливается слезами. Ничего не могу с ними поделать, льются и льются, не остановить.

Палец Кати замирает над строчкой, а я глажу подругу по плечу, впитываю её тепло, передаю свои эмоции.

Катя поворачивается ко мне, смотрит рассеянно, но вдруг фокусируется на мне, взгляд становится осмысленным, ясным.

– Тинка, – Катя улыбается, но надолго её не хватает: снова уплывает в глубины своего мутного сознания и переключается на книжку, которую держит на коленях.

– Ты узнала меня, – шепчу, поражённая тем эффектом, которого достигли врачи за две недели.

Они смогли сделать то, чего не могли добиться почти шесть лет.

Я обнимаю Катю, а она сопит мне в шею, но не вырывается.

– Я люблю тебя, Катя. Ты самая замечательная, самая лучшая. Ты не виновата в том, что с тобой случилось. Слышишь? Ты не виновата!

* * *

В здании суда оживлённо. Я, как свидетель, жду, когда меня вызовут, нервничаю и периодически ухожу в себя, проваливаюсь в тёмные глубины своего сознания.

– Раевская Тина Романовна, – пристав вызывает меня, я следую за ним и занимаю положенное свидетелю место.

На скамье подсудимых Дима. Я вглядываюсь в его лицо. Вижу того самого парня, который шесть лет назад увёл мою Катю. Для Алиева увёл – это я знаю точно, но доказать так никто ничего не смог. Я радуюсь, что хотя бы Дима ответит по заслугам, но безнаказанность Алиева меня убивает. Разве так можно? Разве преступники должны гулять на свободе?

Прокурор задаёт вопросы. На меня наседает адвокат, но я не сдаюсь. Рассказываю в подробностях обо всём, что случилось той ночью шесть лет назад, и мои показания – самые важные, они припечатывают Диму, не дают ему выбраться из паутины правосудия.

Ну скажи ты, дурак, что Алиев тоже сыграл роль, что для него ты увёз мою подругу.

– Дима! Ты же хороший парень! Почему не скажешь, кто тебя заставил?! – взрываюсь, поднимаюсь с места, а на меня шикают, но я не слышу ничего. – Дима, Кирилл ведь тебе верил, ты ведь Раевский. Дима, одумайся!

Бледный Дима смотрит себе под ноги. Между нами несколько метров и решётка, но я пытаюсь достучаться до него, вынудить сказать правду.

– Зачем ты один будешь за это отвечать?! Ты же не единственный, кто виноват! Дима!

Я ору, а судья распоряжается, чтобы меня вывели за дверь, а я всё пытаюсь докричаться до Димы. Плевать, что подумают эти важные люди в погонах. Я хочу, чтобы Алиев тоже ответил. Он же тварь и подонок.

Дима поднимает взгляд, смотрит на меня растерянно и пронзительно. Кидается на решётку, кивает и вдруг изливается всем, что камнем лежит у него на душе.

Неужели созрел? Неужели решился выдать лучшего друга?

И всё-таки выдаёт Алиева с потрохами. Рассказывает обо всех подробностях, топит Рустама, сдаёт все явки и пароли.

– Ты довольная? – усмехается Кирилл и прижимает меня к груди.

– Очень. Ты… ты не злишься, что твоего брата утопила?

– Он мне брат, но истина дороже, – переиначивает известное выражение и целует меня крепко, лишая воздуха. – Пусть горит в огне. А теперь поехали. Самолет нас ждёт.

Мы улетаем на райские острова. Весь полёт я жмусь к Кириллу, будто он может исчезнуть. Держусь за него, как за спасательный круг, улыбаюсь своим мыслям.

Теперь я не Тина Романовна Архипова-Раевская.

Я София Игоревна Михайлова. Человек с другой биографией, совершенно другой человек.

– Нас никто никогда не найдёт? – спрашиваю, засыпая.

– Никогда, – бормочет мне в макушку Кирилл.

Лишь несколько человек знают, куда делись молодожёны Раевские. Игорь, Захар, мой отец и Ира.

Этим людям можно доверять, а для всех остальных мы просто исчезли. Пропали без вести.

И знаете, иногда пропасть без вести – это лучший выбор.