Глава 1

Раз — вверх, вниз, два — вверх, вниз, три — слышу чьи-то торопливые шаги за дверью, четыре — опускаю ручку, но так и не успеваю вернуть на место, едва не сбитая с ног недовольной дамой с мокрой химией на голове. Главное, не поддаваться панике. Это всего лишь дверь.

— Замок заело, что ли? — поджимает густо обведенные красной помадой губы и переводит свой взгляд на Борьку. А он пыхтит, прямо в мою макушку, хоть я и готова поспорить, что прямо сейчас он пытается скрыть злость за улыбкой.

— Видимо. Вы бы слесаря вызвали, а то уже минуту на пороге топчемся, — выдает беззлобно работнице загса, а меня тычет в спину своим тощим пальцем. — Шевелись давай, пока я со стыда не сгорел.

Фраза знакомая. И всякий раз, когда нечто подобное слетает с его языка, мне хочется сигануть в окно. Избавить семью от проблем и оставить после себя лишь мокрое пятно на асфальте. Жаль, что сделать этого никогда не решусь — до ужаса боюсь касаться кишащего микробами тротуара. И плевать, что покойнику уже все равно, угодил ли он ладошкой в чей-то смачный плевок.

— Вы по какому вопросу?

Душно здесь и пыли на полках немерено. Неужели убраться некому? Три тучные дамы в опрятных праздничных блузках, с прическами, ни одну из которых я не сумела бы повторить, в туфлях, начищенных до блеска, а на влажную уборку ни одна не сподобилась.

— За свидетельством, — Боря от важности плечи расправляет. Еще больше обнажает свои идеально ровные зубы и, обведя взглядом присутствующих, вгоняет очередную острую шпильку в мое израненное сердце:

— О разводе.

Терпеть не могу это слово. Наверное, причина проста: он целый год угрожал мне походом в загс, дважды снимал обручальное кольцо и демонстративно бросал в переполненное мусорное ведро. Специально! Не на пол, который я тщательно намываю с белизной, не на кровать, непременно заправленную, без единой складочки, а в помойку, чтобы я мучилась, спасая символ нашего союза сердец. Бросал и непременно натягивал на себя грязные рабочие джинсы, в которых плюхался на белый диван. И это как контрольный, в голову.

— Заявление написали? — интересуется со скучающим видом регистраторша, восседающая у окна, выход из которого теперь не кажется мне таким невозможным, и закрывает журнал с какой-то важной голливудской актрисой на обложке. На стул указывает и нетерпеливо отстукивает пальцами по столу.

Выбора нет. Придется идти. Медленно двигаюсь за бывшим мужем и после неловкой заминки все-таки опускаюсь на стул, до того твердый и неудобный, что мне приходится ерзать на сидушке, прежде чем тело замрет в статичной позе. С ровной спиной, из упрямства вздернутым подбородком и ладошками, покоящимися на коленках. И как я раньше не замечала, что на нем невозможно сидеть? Мебель ведь в здании одинаковая? Четыре года назад я прыгала от восторга, а сейчас болезненно морщусь, ощущая, как в ляжку впивается острая заноза. Стрелка пойдет, зря я юбку надела. Зайцеву вон, все равно. И на ноги мои, и на талию — пятьдесят восемь сантиметров в обхвате.

— Чего сидите? — передо мной опускают бланк, поверх которого кладут дешевую шариковую ручку, привязанную к столу грязной серой веревочкой, и смиряют взором, полным недовольства. — Заполняйте. Я за вас это делать не стану.

— Пиши, — вторит хмурой работнице моя первая и единственная и любовь и уже насильно вкладывает в пальцы казенное перо. — Давай, давай. Дело за малым осталось, пять минут и разойдемся как в море корабли.

Так мы уже! Три долгих месяца, как я не могу его коснуться! Восемьдесят девять ночей без его храпа и бессвязной речи во сне. Сотни часов одиночества и три килограмма чистящего порошка, потраченного на мамину ванную. Что нам это бумажка? Ничего не решает — есть она, нет ее, один черт дороги назад не видать.

— Мужа себе нового найдешь, мало, что ли, на Земле безумцев? Не поверите, — отвлекает невольную свидетельницу нашего окончательного расставания от вновь раскрытого глянца, — за последние полтора года она ни разу не улыбнулась.

— Шутите плохо, — женская солидарность берет свое, но оценивающего взгляда зеленых с прищуром глаз не избежать. Инспектирует меня, чему-то кивает и вновь возвращается к чтению. А я дрожу, как в лихорадке.

— Да ладно вам. Моя невеста не жалуется.

Мог бы и промолчать! В знак уважения к нашему прошлому! Хотя бы сейчас не напоминать о Катьке, что уже успела занять мои полки в шкафах, облюбовала туалетный столик и наверняка загадила квартиру, над уютом в которой я билась не один год!

— А вы что же и невесту уже нашли?

— Конечно, — словно мы о покупке хлеба говорим! — Так что завтра опять придем, будем крепкую ячейку общества создавать. Тем более что репетиция у меня уже была.

Он еще и смеется! Негромко, но вполне заразительно, ведь белесая регистраторша не выдерживает и подхватывает его веселье. Словно гвозди вбивает в крышку моего гроба своим хриплым хихиканьем. Ну, их всех! Напишу. Все равно развод уже состоялся, а это лишь бюрократия! Брошу ему в лицо, что-то вроде: «Иди ты к черту!», и выбегу прочь из этого душного кабинета. Репетиция! Я?

— Так, справку о разводе давайте и паспорта.

А еще все воспоминания, семейные снимки, свадебный портрет, что висел в гостиной над диваном. Сотни моих надежд, нереализованных планов, литры слез и миллион вопросов в пустоту «за что?». Почему они это не забирают? Если уж рушат мою жизнь, могли бы и сжалиться!

— Стефания, — морщусь, пока дамочка смакует мое имя, и незаметно для окружающих достаю из сумочки влажные салфетки. Еще неизвестно, кто до меня этой ручки касался, а мне и без золотистого стафилококка живется несладко!

— Какое имя необычное!

— Подстать своей обладательнице, — гад. Вновь свои брови на переносице сводит и глаз не отводит от моих ладоней. Минута, две, три… Я тру, а он хмурится.

— Держите. И подписи здесь поставьте, — вот он, конец. Одна роспись в книге с затертой обложкой и четырех лет брака как не бывало. И человек мне теперь чужой, и домой уже не вернуться. На воздух хочу! Немедленно!

— Спасибо, очень приятно…

Борька в благодарностях рассыпается, а я уже шумно выстукиваю каблуками по полу. Прямиком к двери, самой себе обещая, открыть ее с первого раза. Что сложного-то?

— Черт! — стопорюсь, опустив ручку, и до боли сжимаю челюсть, вновь проигрывая телу. И не голове вовсе, сколько хотите меня убеждайте, но дело не в мозге! Осознаю ведь, что это глупо, а все равно начинаю отчет: раз — верх, вниз; два — верх, вниз; три — верх…

— Да что же с дверью?! — опять до семи не дошла! Жмурюсь, когда Зайцев, сердито сопя, оттесняет меня в сторону, и приоткрываю один глаз — чисто. Никаких опасностей на пути, разве что утомленные ожиданием люди сотрясают воздух своими громкими вздохами.

— Ну, Щепкина! Никогда не думал, что буду так радоваться нашему разводу!

— Взаимно, — слышу свою девичью фамилию и ощутимо вздрагиваю, рассеянно оборачивая шарф вокруг шеи.

— Знаешь, что я сегодня сделаю?

— Напьешься? — нетрудно ведь догадаться. Не сказать, что он законченный пьяница, но пару раз в месяц расслабиться себе позволяет.

— Прямо перед телевизором. Ноги на журнальный столик прям в тапочках закину, тарелку с чипсами возьму и буду пиво потягивать, — садист!

— Тебе это что, удовольствие доставляет? Издеваться надо мной? — даже с шага сбиваюсь, ощущая подступающий к горлу ком. — Не чужие ведь! Мог хотя бы уйти красиво.

— Сама виновата. Всю кровь из меня выпила. С тобой не жизнь, а дурдом! Осталось только табличку на входную дверь повесить «психиатрическое отделение» и бахилы на входе выдавать! Хотя, подожди! — задумчиво обхватывает пальцами свой подбородок и, оглядевшись по сторонам, произносит уже тише. — Это мы уже проходили.

Год назад. И за сегодняшний день это второй случай, когда Зайцеву не мешало бы промолчать.

— Счастья тебе, Борька, — в грязи, с кишечной палочкой на ободке унитаза, с Катькой, у которой на лицо полное отсутствие интеллекта. Она как раз бежит по лужам, перебирая короткими ножками, и только и может, что грудь руками придерживать. Ничего вроде на первый взгляд, а для меня все равно, что красная тряпка для быка. Чучело, не иначе.

— Даже не сомневайся. Лучше о себе подумай, кому ты такая нужна? — бросает мне в спину, прижимая к себе довольную невесту, а я слезы глотаю от обиды. — Чокнутая!

Прав ведь! Не видать мне детей и счастливой семьи, как своих ушей! И именно эта мысль раз за разом прокручивается сознанием, приводя ладошки в движение. Вновь салфетку в пальцах мну, словно с чистыми руками у меня хоть какой-то шанс на счастье появится! Торможу, замечая треснувшую плитку под ногами, и оборачиваюсь:

— Да уж в девках не помру!

С причудами я, не спорю. Но смеяться надо мной, когда другая прячет свой длинный нос в ямке на его шее, не дам.

— Успокаивай себя. У любого от твоих заморочек на голове волосы дыбом встанут!

— А я ему расческу куплю, чтоб причесывался, — и выразительно так, на блестящую лысину пялюсь. Он ведь комплексует, я знаю.

— Посмотрим, — смеется и шапкой пустоту на макушке скрывает.

— Смотри, — киваю и делаю шаг в сторону. Трещины нужно обходить.