Глава 23

Гриша

В общении с моим отцом приятного мало. Если ты не мэр, важная шишка из администрации или его деловой партнер — пощады не жди. Там, где любой другой тон сбавит, улыбку на лицо нацепит, чтоб безжалостность фраз смягчить, мой, наоборот, еще пуще нахмурится. Причем так, что от одного вида его угрюмой физиономии тебе непременно захочется убежать подальше. Не оглядываясь, чтобы взор его сквозящий укором не ощущать и глупости, что он с важным видом вещает, не слышать. Вот так и будешь сидеть, сгорая от нетерпения, пока инквизиция к концу подойдет, а ожидание это, между прочим, изрядно изматывает. Наверное, именно поэтому, как только мы из кабинета его вышли, Стеша в себя бокал шампанского опрокинула, зло меня взглядом своим ледяным полоснула, и стоило в машине моей отказаться, предпочла провалиться в сон. Спасительный, в котором наверняка ни мне, ни родственникам моим наглым, места нет.

И пускай. Ведь это в сотни раз лучше, чем всю дорогу обсуждать, какой на самом деле самодур и высокомерный индюк мой великовозрастный родитель.

— Вы теперь не просто миловидная блондинка из простой рабочей семьи. Вы теперь нашу фамилию носите, Стефания. В грязь лицом упадете, а пострадают все. А я, знаете ли, жуть как не люблю из-за чужих ошибок страдать. Понимаете? Не нужно ведь напоминать вам о таком понятии, как ответственность? — это же надо было такое ляпнуть! Еще и в кресле своем развалился с бокалом коньячка в руках. Всякую ересь нес да дорогущий напиток свой смаковал, пока я от стыда чуть на месте не провалился, а Стеша от ужаса бледнела, явную угрозу в его речах без труда распознавая. Влипли. И я, и девчонка эта, что по моей вине десять минут в кресле ни жива ни мертва наставлениям бизнесмена внимала. Куда ходить можно, а куда даже заглядывать запрещено; что говорить допустимо, а за что и по шапке схлопотать можно. А на фразе: «И чтоб без глупостей!» и вовсе от страха до хруста пальцы свои заломила.

Неторопливо виляю по пустым улочкам ночного города, а пассажирка моя, лбом к стеклу привалившись, ни одного звука не издает. Не сопит, храпом в пути меня не развлекает и дышит так тихо, что под конец я не выдерживаю — педаль газа в пол вдавливаю, и стоит у подъезда остановиться, внимательно на супругу свою смотрю. Прямо на грудь, что благодаря разъехавшимся полам ее облезлой шубки, сейчас как на ладони. Разве что корсажем платья скрыта. Вроде хорошо все: поднимается медленно, и также спокойно вновь вниз опускается. Интересно, какой у нее размер?

— Ты чего? — я в ее вырез пялюсь, слегка вперед подавшись, а она так не вовремя веки приоткрывает! Неторопливо, даже потянуться хочет, ведь тело наверняка затекло, да только стоит мозгу включиться, как планы свои девушка тут же меняет. Быстро и шубу свою на груди запахивает, руками для надежности придерживая, и молниеносно остатки сна прогоняет, теперь во все глаза на меня таращась. Отлично! К гадалке не ходи, решила, что я маньяк. Вон каким ужасом озера ее голубые наполнились.

— Ничего. Проверяю, дышишь ты или нет, — сомнительное оправдание, но в такой ситуации и оно за правду сойдет. Тем более что первые пару секунд я именно этим и занимался. Пока не рассмотрел кружевную отделку ее кружевного бюстгальтера, что из-под плотного лифа вечернего платья показался. Рассмотрел и задумался — умеет ведь Щепкина удивлять! Я думал белье у нее простое, без излишков там всяких, из хлопка натурального, а тут такое…

— С чего бы мне не дышать?

— А черт его знает. Папаша мой кого угодно своей болтовней в могилу сведет, — ведь не преувеличиваю. Галя до сих пор считает, что папа сестру ее своим вздорным характером допек, вот сердце и не выдержало. Двигатель глушу и, ничего лучше не придумав, молча на улицу ретируюсь. А то, не дай бог, отчитывать начнет, а два умудренных лектора за день для меня перебор. Не потяну — Стеша немного передохнула, а я с шести утра на ногах. Так что ради приличия могла б и поторопиться. Чего сидит, в мех пальцами намертво вцепившись? Не думает же, что я на ней одежду рвать начну?

— Он у тебя ничего, — нет. И шубу в покое оставляет, и улыбается, неумело переживания за улыбкой пряча, еще и на вранье силы находит. — Только требовательный очень.

Требовательный! Не то слово! Повелось уж так, только себя и слышит и правды чужой не признает.

— А ты в голову не бери. Живи как жила, журналистам до нас дела нет. Идем?

Двери подъезда галантно перед супругой распахиваю, а сам прикидываю в уме, какова вероятность, что эти причуды ее достоянием общественности станут? Я ведь не вру, прессе на меня начихать, но вот пару заголовков о том, что невеста у Полонского не абы какая, а дама со странностями, ни один писака наклепать не откажется. Раструбят о ее трудностях на весь город, а мне расхлебывай потом: успокаивай, извиняйся, и старайся не краснеть, когда на очередном приеме в нас пальцем тыкать начнут.

— Что со светом? — раз пять выключателем щелкаю, а мрак этот никуда не девается, благо окно не зашторено, хоть уличные фонари подсвечивают!

— Господи, я ведь счетчик вырубила!

Видите! Счетчик! Интересно, она всегда так? Мне, конечно, самому приходилось пару раз домой сломя голову нестись, чтоб убедиться, что я утюг выключил, но до такого никогда не доходил. А она вон, как электровеник по квартире носится и вентили открывает, вновь блага цивилизации в мою жизнь возвращая…

— Стеш… — следом за ней на кухню бреду и из проема дверного гляжу, как тщательно блондинка руки свои намывает. Нещадно, словно не в гостях была, а на огороде капалась и теперь непременно должна грязь отмыть. Так и подмывает спросить, для чего она все это делает, а язык словно распух, противясь очередную бестактность на соседку обрушивать…

— Чего? — утомилась, но все равно улыбается, ко мне обернувшись.

— Я первый в душ, ладно? Устал как собака, — произношу вместо этого, и стоит девушке кивнуть, торопливо в спальню свою семеню. Решено, сегодня и узнаю, что же за болячка у нее такая.

* * *

Стеша

Смотрит он на меня… с подозрением, что ли? Пальцем по керамической кружке стучит, пяткой по паркетной доске незатейливый ритм отбивает. Я его уже выучить успела — три раза быстро и тихо, один, после секундной заминки, погромче. О чем думает, кто бы сказал?

Капусту кромсаю, от нервов едва по пальцу своему не рубанув, и мысленно призываю себя успокоиться. Я ведь соблазнить его хотела. Может быть, вот он мой звездный час? Не зря же позавчера так тщательно к выходу в свет готовилась, а сегодня пижаму флисовую на симпатичное домашнее платьице заменила. Еще и пару раз тушью мазнув, ресницам цвет предала. Может, повезло мне, и все старанья не прошли даром? Понравилась, наконец, вот и любуется, пусть и вид у него, мягко говоря, хмурый.

— Стеш, можно тебе вопрос личный задать? — слышу и пониже над доской склоняюсь, чтоб улыбка моя так в глаза не бросалась.

Точно! Значит, чутье меня не подводит — явно ведь не повышение пенсионного возраста обсуждать со мной собрался! Мне до этого еще далеко, а ему с его мебельным бизнесом и маминым наследством, что он завтра получить должен, и вовсе на все эти реформы плевать. Нет, так смущенно мужчины о другом говорят…

— Много у тебя конвульсий этих?

— Конву… что? — голову вскидываю, на супруга с ужасом уставившись, и нож на каменную столешницу роняю. Громко так, что теперь страх мой липким потом на позвоночнике о себе заявляет. — Компульсий, что ли?

Вот тебе и на! А я губу раскатала — куда мне с моими чертовыми ритуалами? О постоянном месте в жизни его даже мечтать не стоит! С такой, как я, он и до спальни-то дойти не захочет!

Руки сначала салфеткой обтираю, потом бегством спасаюсь, к раковине отойдя, а он терпеливо ждет, предварительно коротко кивнув. Мол, верно, компульсий, просто названья я не запомнил.

Финиш, теперь объяснений не избежать.

— Достаточно, — а так говорить о ритуалах не хочется! Даже слезы подступают, грозясь вот-вот по щекам пролиться.

— Расскажешь? Мы ведь не чужие вроде, уж для государства так точно.

Зачем со стула встает? Зачем кран выключает, и мыло на самую верхнюю полку прячет, до которой без стремянки или табурета какого-нибудь в жизнь не дотянусь? Зачем руку на плечо мне кладет, а после еще и к себе разворачивает, собственноручно ладошки мои от горячей воды полотенцем насухо вытерев. И для чего улыбается робко, словно и сам не рад, что пришлось о болячке моей заговорить?

— В этом ведь постыдного ничего нет… И спрашиваю я не из праздного любопытства, а чтобы подстроиться, что ли. Вдруг я делаю что-то, что тебе покоя не дает?

Делаешь! Так и хочется закричать во все горло: делаешь! Прямо сейчас, когда слезу с моей щеки пальцем прогнав, вздыхаешь вымученно и растерянно висок свой чешешь. Ведь женщину он во мне не видит — психически больную соседку по квартире, не меньше, которую стоит опасаться, чтоб ненароком борщ этот, закипающий на плите, не отравила!

— Это тебе кажется, что ничего постыдного нет. А я по-другому на ОКР смотрю, — от мужчины на шаг отхожу и, даже не задумываясь о том, что делаю, принимаюсь столешницу до блеска натирать. Резко, словно это не стол, а холст мой, на который я брызгами краски негатив свой выплескиваю.

— Чего же стесняться-то, Стеш? Ну моешь руки, ну порядок любишь… Разве для женщины это плохо?

А вот пусть Борю спросит. Тот расскажет ему, как я до апогея идиотизма дошла — в дверях со стопкой чистого белья его встречала, и прямо в прихожей от уличной одежды избавляться заставляла. Недолго, правда — на третий день муж мне на выход указал, и та часть меня, что отключив эмоции, здраво рассуждать способна, в чем-то его понимает.

— Разве? Ты просто не видел, как я это делаю. Сколько белизны, порошка и хлоргексидина я на твою квартиру за одну уборку трачу! — вижу, как кристально чистая бусина со щеки моей на каменную поверхность падает и с пущим рвением следы позора своего отмываю.

— Хлоргексидина?

— Да-да, от микробов так избавляюсь. Так что тебе повезло — здесь ничего не подцепишь, — все-таки разворачиваюсь, не забыв перед этим огонь убавить и крышку прыгающую приоткрыть, и принимаю решение сдаться. Он ведь явно погуглил, так что лучше пусть от меня узнает. А то эти его молчаливые наблюдения я трактую так, что пусть и не люблю, а будущее совместное в голове уже прорисовываю.

— И если так хочешь знать, пожалуйста. В транспорте трижды по любой поверхности стучу, в кафе, если бываю, то именно за седьмой столик сажусь. Иногда за заказ расплачиваюсь, так к еде и не притронувшись — посуда должна блестеть. Про двери знаешь, — вздыхаю, волосы на пылающие щеки упавшие, за ухо завожу и, удовлетворенным взглядом кухню окинув, аккуратно тряпку на раковине развешиваю. Чтоб сохла. — Еще у меня проблемы с асфальтом.

— С асфальтом? Это как? — Гриша обходит стол и рядом со мной садиться, участливо за ладошку хватая. Поглаживает, машинально колечко мое обручальное на пальце покручивает, а я и подумать боюсь, что сейчас в его голове творится. Наверняка образ уравновешенной фиктивной жены в это мгновенье по швам трещит. Продолжу, и лопнет, как надувная кукла, которую лучше подальше спрятать. В шкаф или кладовку пыльную, чтоб ненароком окружающие не узнали — жена у Полонского дефективная.