Глава 28

Стеша

Проклятые иголки! Чертово ОКР! Еще и папа с этим незапланированным визитом, будь он неладен! Полночи от стыда сгорала и только под утро заснуть смогла. Даже снов никаких не видела, и стоило чужой руке на мою талию скользнуть, вверх по животу дорожку очертить и ладонь на груди устроить, как сна моего как не бывало! Вот и отдохнула!

— Ай! Больно ведь! — зато запомнит, чьи прелести наглаживать строго-настрого запрещено. На часы взгляд бросаю и тут же на мужа его перевожу.

— А нечего меня ощупывать!

Гад такой! А еще ведь и мне мозги запудрить умудрился. По-товарищески, говорит! Страшно представить, на какие непотребства он бы отважился, будь я посговорчивей. Вон, кожа до сих пор горит, словно воска расплавленного на нее накапали.

— Да было бы, что там щупать! Тоже мне… Много я спросонья понимаю?

— А меня это не волнует! Я ведь к тебе в штаны со сна не лезу, — не уступаю ему, и если быть честной, понять не могу, по какому праву он, вообще, злится? Глазами своими серыми на меня зыркает, словно не он, а я границы дозволенного нарушила. Или не привык, что женщины от ласк его тумаками обороняются? Так пусть этот день в календарь внесет — я под футболку к себе кому попало лезть не позволю. Смысла нет. Закоренелого холостяка мне исправить не под силу, а размениваться я не привыкла.

— Только попробуй еще раз…

— Да больно надо. Ложись уже, начало шестого только. Еще спать да спать.

Ладно. Хочется, конечно, высказаться, ведь от поведения супруга я не в восторге, но в такую рань, когда еще и родители за стенкой, не до скандалов. В потолок пялюсь и никак отключиться не могу.

Теплый он. Как прижался к моей спине, ногу свою на бедро мое закинул, да в объятья эти сгреб — даже душно стало. Может, зря я его так… Глядишь, и вышло бы чего?

— Прости. Я забыл, что тут ты…

А не забыл, не полез бы. Так что я все верно сделала. Страшно представить, как бы он разочаровался, проснись чуть позже, когда и свернуть уже неудобно. На бочок укладываюсь и горько улыбаюсь собственным мыслям. А ведь он всех моих обаял: папа покричал-покричал, да проникся, наслушавшись Гришиных сказок, а мама трижды в щеки его расцеловала. Смачно так, что и отпечаток помады на них остался… И чего мне так не везет?

— Ты это, прости. Не стоило мне тебя щипать, — признаюсь, пыл свой поумерив, и заслышав тихий мужской смех, и сама веселье перенимаю. И плевать, что не нравлюсь, дружбу ведь никто не отменял.

— Испугалась. Я же, кроме Борьки, ни с кем постель не делила, — а он четыре месяца назад ее навсегда покинул. Исчез, а я так к одиночеству этому привыкла, что и непонятно уже, как кого-то к себе подпускать. Оттого какая-то часть меня и обрадовалась, узнав, что ни об очаге семейном, ни о детях, Полонский не мечтает. А значит, и покорять его смысла нет.

— И зря. Жизнь ведь продолжается, — смотрит на меня Гриша по-доброму. Не злится больше и даже брови хмурит притворно, поспешно добавляя:

— Только не сейчас. У нас строгие правила, не забывай.

Теперь вдвоем молчим. Он глаза закрыл, но явно уснуть не может, а я все так же взором по комнате гуляю. Бывает же такое: два посторонних друг другу человека, а молчать вместе до того комфортно, что стоит ему тишину нарушить и меня досада пронзает. Не потому, что вопросом меня смутил, а потому что так хорошо мне рядом с кем-то уже давно не было.

— Стеш, ты зачем постель перестелила?

Признаться? Если уже все увидел, чего тумана нагонять?

— Из-за расстройства своего, — комок сглатываю и горло прочищаю. — Боюсь, что где-то в простынях иголка затерялась.

— Иголка? — он удивляется, а я глупости своей стыжусь.

— Она самая. Не объяснить это. Понимаю, что ее в кровати моей быть не может, но если не проверю, до утра не усну.

Пробовала. Однажды. Когда статей в интернете начиталась и решила ритуалам своим бой дать. До трех часов ночи в одной позе пролежала, боясь лишний раз рукой пошевелить, а в три ноль один окончательно сдалась.

— А почему? То есть, ведь у страха причина какая-то быть должна? Непросто же так у тебя мысль в голове об иголках засела?

Разве? По-моему, количество страхов моих растет так быстро, что мозг просто не успевает оправдания им придумывать. Хотя…

— Из-за капельниц, наверное. Мне так часто их ставили, что попасть в больницу для меня — худший из кошмаров. Боюсь до жути.

И микробов. И рыжих котов, которых нерадивые мужья женам на ранних сроках беременности с улицы домой тащат. А вместе с ними и чертов токсоплазмоз, положивший конец моей последней мечте о материнстве. Надеюсь, Борькина мама этого усатого монстра подлечила, а то, пусть Катька и разлучница, но участи такой я ей не желаю.

— Ясно. Тогда понятно, почему ты на уборке повернулась. Слушай, — привстает на локте и в глаза мне заглядывает, — а почему ты к психологу не обратилась? У тетки моей знакомых мозгоправов пруд пруди. Можем хорошего подобрать…

— Боялась… Вдруг они меня в стационар уложат? Да и Зайцев… Он считал, что я эти проблемы сама себе напридумывала. А тратить деньги на мою блажь… В общем, мы на машину копили.

— Накопили?

— Да, — выдаю дрогнувшим голосом и через силу заставляю себя улыбнуться, чтоб жалкой такой не казаться. — Он теперь новую жену на ней катает.

— Дурак твой Борька. А деньги… У тебя их теперь немало и, если не струсишь, я поддержать тебя готов.

Теряюсь. От участия этого, от того, как он ладошку мою пожимает, как рукой махнув, ближе пододвигается и как лучшего друга за плечи обнимает. Не крепко, но до того волнительно, что и звука издать не могу.

— Прорвемся, Полонская. Зря, что ли, судьба нас свела? Ты мне помогла, а я тебя из этой трясины вытяну. Сегодня же Гале позвоню.

* * *

Гриша

— Ну, Гриша… — хорошо, что я тетку сейчас не вижу. Уверен, лицо ее от таких новостей перекосило до безобразия. — Как тебя угораздило-то?

Кто б мне ответил! Наверное, боги надо мной подшутить решили, и послали на роль жены такую необычную женщину. Мне! Волку-одиночке, который прежде ни за кого ответственности не брал. Боялся, а стоило один раз в Стешину постель угодить, и на шее моей теперь тяжелый хомут висит. Причем повесил я его добровольно, опешив от осознания, как тяжело супруге моей приходится.

— Не знаю. Любовь ведь не выбирает, — произношу философски и машину паркую, с трудом единственное пустое место занять успевая. Мобильный плечом к уху прижимаю и, торопливо портфель с документами схватив, едва ли не бегом в офис мчусь. Итак один день прогулял, теперь опаздывать права не имею. И плевать, что начальник, но накопившиеся дела мое похмелье мало волнует.

— А отец в курсе?

— Нет, — охраннику киваю, кому-то руку не глядя жму, и даже лифт ждать не хочу, до того по кабинету своему соскучился. — И ты не вздумай говорить! Просто врача хорошего посоветуй и забудь. Словно я тебе не звонил.

Мне ведь пересуды ни к чему. И сам до конца не понимаю, как с открытием этим дальше жить, а уж если папаша мой проведает — хоть в петлю лезь. Он уж точно возможности не упустит, чтоб с десяток лекций прочесть о моей недальновидности при выборе невесты. И про семейную репутацию вспомнит, и будущее мое приплетет, которое наверняка, по его мнению, от связи с такой дамой пострадает. Ведь не поверит, что за исключением причуд своих, Стеша — женщина мечта. Воспитанная, милая, натуральная, что в наш век процветания пластической хирургии, вообще, редкость. Раритет, не иначе, если так про людей говорить можно…

— Как я могу? Сообщить Юре, что его единственный сын на сумасшедшей женился?! — Галя театрально вздыхает, а я уже наперед знаю, чем монолог ее закончится. — Да я теперь сон потеряю! Знаешь ведь, как я люблю папку твоего из себя выводить. Он когда злится, мне петь хочется!

И чего они не успокоятся? Ладно раньше, когда мать жива была, и они только и делали, что за внимание ее боролись, но сейчас-то что делить? Не меня же. Я им обоим до лампочки.

— Лучше бы ты, племянничек, в интернете кого нашел. А то секрет твой хранить — выше моих сил.

— А придется, Галь. Иначе на мебель в свою шарашкину контору можешь не рассчитывать. Никакой тебе продажи по себестоимости.

— Шантажист! — теперь вздыхает натурально. И воздух из легких ее рвется шумно, потому что не сомневается, что угрозу свою я без труда в жизнь воплощу. — Ладно. Будет тебе психотерапевт. Не из дешевых, конечно, зато мастер своего дела. Если понадобится, даже вип палату твоей Стефе в клинике предоставит.

Стефе. Что за порнография? Разве можно над именем ее так изгаляться? И никаких больниц нам не надо… Господи, не проспался я, что ли? Что несу? Ей, не к добру это, что я о нас теперь в связке рассуждаю. Мы единицы самостоятельные. Просто деловые партнеры, один из которых несчастьем другого проникся.

— Стеше, — одергиваю свою родственницу и губы в улыбке растягиваю. Теперь, когда первый шажочек сделан, даже дышится легче. Ведь ненормально это и дальше смотреть, как она над дверными ручками измывается, и пытается дыру в столешнице протереть. Молодая еще, ей свои силы на другое направлять нужно. Она ведь о семье, кажется, мечтала? А чем это не стимул?

— Да и я могу с ней позаниматься. Лишним не будет.

— Нет уж. Спасибо, — а вот умение на шесте крутиться, боевой раскрас на лицо наносить, да на ком попало навыки соблазнения отрабатывать, в поиске возлюбленного совсем не поможет. Пусть вон другие дурочки Галин бред слушают и банковские счета свои разоряют.

Трубку кладу, не давая тетке шанса меня уговорить, и в кресле своем поудобней устроившись, задумчиво в окно гляжу. Против воли Щепкину-Полонскую в кружевном белье представляю, губы ее в меру пухлые красной помадой обвожу, а на изящные ступни высоченные шпильки натягиваю. Нет, другая она. Ей больше скромность к лицу, пусть до встречи с ней я подобное мало в женщинах ценил. Как это многим мужчинам свойственно, отдавал предпочтение глубоким вырезам на тесных платьях, а примерных девочек стороной обходил. А в ней именно это и подкупило: то, как пальчиками своими в руку мою вцепилась, стоило мне по плоскому животу ладошкой прогуляться, как глазами сверкнула недовольно, как грозно голос ее звучал, когда она меня отчитывала. Отстранилась, а по мне словно электрический разряд пробежал… К черту. За работу приниматься пора, а то в мыслях моих слишком много места отведено миниатюрной блондинке.