Глава 2

Мда, не то чтобы я стеснялась. Когда ты оперирующий хирург, быстро привыкаешь ко всему — в конце концов, ургентные* случаи никто не отменял. Иногда приходится впопыхах натягивать на себя стерильные пижамы, путаясь в штанинах, рядом с анестезиологом — тоже, между прочим, мужского пола и весьма симпатичным — и пере…бравшим половину медсестёр нашего и смежных отделений.

Поэтому, опустив взгляд и убедившись, что моя тройка надёжно прикрыта спортивным бюстгалтером, опять гляжу на начальство. Тот вскидывает бровь, и мне всё же становится немного неловко. Надеюсь, он не решит, что я пытаюсь его соблазнить.

— Никита Сергеевич, позвольте задать сакраментальный вопрос, — натягиваю через голову свитер и вытаскиваю волосы из-под воротника, оставляя лежать на плечах. — Вы заблудились?

— По-моему, я нахожусь как раз там, где мне надо быть! — не задумавшись и на секунду, выдаёт Добрынин. — В раздевалке! А вот что вы делаете?

— По-моему, это очевидно, — отвечаю в том же тоне, — переодеваюсь.

— Здесь?

— Ну, это же раздевалка!

Мы ведём странные диалоги, как фехтовальщики, нападая и отступая, отбивая подачи друг друга и ловя момент, когда противник ослабит защиту. И почему-то у меня такое ощущение, что мой соперник не задумываясь заколет меня шпагой, когда ему представится удобный случай.

— Это же мужская раздевалка? — говорит Добрынин, склонив голову.

Вот ты и приоткрылся! Получай укол воображаемой рапирой!

— К сожалению, вы ошибаетесь, Никита Сергеевич, — спокойно достаю из шкафчика куртку, накидываю на плечи. — У нас нет отдельных мужской и женской раздевалок, это общее помещение для всех, мы привыкли. Но вас вряд ли должно это волновать, вы ведь будете переодеваться у себя в кабинете.

Краем глаза вижу явное разочарование на лице Верочки. Впрочем, начальство тоже не выглядит довольным.

— Почему нет отдельных раздевалок? — хмурясь, цедит мужчина.

Господи, он прямо как с луны свалился, честное слово. Хотя… вспоминаю, что, вроде бы, последние годы Добрынин в основном работал за рубежом. Ну, пусть привыкает к родной действительности.

— Никита Сергеевич, думаю, вы знаете, что такое оптимизация, — я уже собралась, надо выходить, а то вспотею, стоя здесь в куртке. — Вот у нас и оптимизировали…

— Что конкретно? — мужчина преграждает мне дорогу.

— Всё, Никита Сергеевич, всё — расходы в основном, ну и помещения тоже, как видите. Позвольте пройти?

Он слегка сдвигается, складывает руки на груди.

— До свиданья, — киваю и протискиваюсь мимо высокой фигуры.

Верочка начинает что-то щебетать, но я торопливо выхожу из раздевалки, правда, тут же замедляюсь. Опять наваливается усталость и головная боль, медленно тащусь в сторону стоянки, где оставила машину. Права я получила сразу, как возраст стал подходящим — так мне хотелось уметь водить, а вот машину смогла купить только чуть больше года назад.

Кредит за свой малолитражный опель мне выплачивать ещё несколько месяцев, поэтому за расходами слежу очень внимательно. Но всё же заезжаю в супермаркет, чтобы купить что-нибудь вкусненькое, побаловать себя и ещё одного жильца в моей квартире.

Заползаю домой и плюхаюсь на пуфик возле двери.

— Привет, мистер Дарси! Скучал?

Меня встречает мой питомец — огромный чёрный котище с белыми усами и белой манишкой на груди. Два года назад я подобрала грязное трясущееся нечто в луже недалеко от дома. Этот клок шерсти даже пищать не мог, первые пару дней я боялась, что вошь со слезящимися глазами и хвостом-зубочисткой сдохнет.

Но характера этому созданию было не занимать. Я нарекла его мистером Дарси, героем из своего любимого английского романа, и со временем котёнок полностью доказал правоту капитана Врунгеля, певшего «как вы яхту назовёте, так она и поплывёт». Или я просто угадала, не знаю.

— Пойдём, сэр, угощу тебя, пока не заснула, — я соскребаю себя с пуфика и тащусь на кухню. Кот величественно шествует за мной и даже снисходит до того, чтобы потереться о ногу, пока я открываю его любимый паштет. Вообще-то, мистер Дарси совершенно точно не голоден — на кухне у меня стоит шайтан-машина, которая выдаёт кошачью еду порциями по расписанию. Но у нас с ним есть традиция совместных ужинов после моих суточных дежурств. Даже если это не ужин, а… смотрю на часы и понимаю, что время подходит к трём часам дня.

Я жую салат, купленный в магазине, не чувствуя вкуса и не соображая, что именно ем, прохожу в спальню, по дороге снимая с себя одежду и падаю на кровать лицом вниз. Последнее, что чувствую — это как Дарси устраивается рядом с моей головой, а потом отрубаюсь.

Кажется, что настойчивый трезвон откуда-то снизу раздаётся спустя минуту. Я открываю глаза, но по темноте в комнате понимаю, что уже точно ночь. Или вечер. Или раннее утро. Со стоном поднимаюсь и, нашаривая на полу джинсы, вытаскиваю из кармана мобильный.

— Да? — отвечаю на звонок.

— Аннушка, знаю, что ты сегодня с суточного, но тебе нужно приехать! — раздаётся в трубке голос старшей медсестры.

— Что случилось, Надя? — мы с ней в дружеских отношениях, поэтому в личных разговорах субординацию не соблюдаем.

— Твоя подопечная из четвёртой палаты скандалит, Колоскова!

— О, господи, опять? — вырывается у меня из груди стон. Эта пациентка недовольна всем и всегда.

— Да, вот только сегодня здесь Добрынин, — переходит на шёпот Надя, — и, похоже, он принимает всё всерьёз.

К больнице я подъезжаю спустя полчаса — слава богу, живу недалеко, да и дороги в одиннадцатом часу уже свободны. Быстро переодеваюсь и поднимаюсь на этаж, где лежит скандальная пациентка.

— Добрый вечер, — здороваюсь спокойно и сразу прохожу к кровати у окна, где лежит Колоскова, при виде меня страдальчески закатившая глаза. — Что случилось, Татьяна Ивановна? На что жалуемся?

— Доктор, это просто невозможно, — начинает она со сварливыми интонациями, — мало того, что мне постоянно хамят ваши медсёстры, так они ещё и не делают свою работу, когда человеку плохо!

— Какому человеку? — спрашиваю опрометчиво.

— Да мне же! — краснея от негодования, выдаёт пациентка. — У меня такие боли в сердце! Внутри всё горит! А никто и ухом не ведёт!

— Вот как? — беру тонометр и надеваю на тут же подставленную руку.

— Да! А вы почему так долго не приходили?

— У меня закончилось дежурство, — отвечаю, измеряя давление. — 130 на 80, неплохо. Где конкретно болит?

— Вот здесь прямо печёт, доктор! — она показывает на грудину. — А когда ложусь, вообще ужас! Умру здесь, никто и ухом не поведёт, — заводит свою обычную жалобную присказку женщина.

Стенокардия? Давление было бы выше… Да и вообще, состояние у неё явно в норме — те, кому и в самом деле плохо, так возмущаться не способны. Задумавшись, тяну носом воздух — какой-то знакомый запах рядом с кроватью, но не могу понять, что это такое.

— Анна Николаевна, — громыхает возле двери.

Явился.

— Почему такое небрежное отношение к пациентке? — Добрынин быстро проходит вперёд и останавливается рядом с кроватью. — Мне поступило заявление на хамство персонала и отсутствие реакций на жалобы. Позвольте вам напомнить, Анна Николаевна…

— Секунду, Никита Сергеевич, — озарённая внезапной догадкой, я перебиваю мужчину. — Татьяна Ивановна, — поворачиваюсь к пациентке, — что вы ели на ужин?

— На ужин? — женщина внезапно опускает глаза и бурчит: — Что было, то и ела.

— А конкретнее? — не отстаю, потому что узнала, наконец, запах.

— Да лапшу ей сын принёс, — раздаётся голос с кровати напротив, там лежит ещё одна пожилая женщина, — вон же пахнет как.

— Какую лапшу? — хмурится Добрынин.

— Вьетнамскую, я полагаю? — внимательно смотрю на Колоскову, которой, вообще-то, показана определённая диета. И уж точно ничего острого, жирного, жареного и солёного.

— А что мне, голодом тут у вас лежать? — взрывается пациентка. — Хамят, не лечат, ещё и кормят чем попало!

Добрынин, сузив глаза, смотрит сначала на пациентку, потом на меня.

— Татьяна Ивановна, я скажу медсестре, она даст вам лекарство от изжоги, — я говорю спокойно и негромко, именно такой голос лучше всего действует на людей. — Мы хотим, чтобы вы поправились, но для этого вы должны нам помочь. Сейчас вам больше всего подходит именно больничный стол. Я передам вашему сыну, что не стоит приносить вам еду, которая будет раздражать желудок.

Колоскова фыркает и отворачивается. Похоже, конфликт исчерпан, и мы с Добрыниным выходим из палаты. Я поворачиваюсь к нему и только открываю рот, как слышу:

— Что за бардак вы тут развели?

У меня просто глаза на лоб лезут. Смотрю на начальство молча — я не ослышалась?

— Почему вы не следите за своими пациентами? — рявкает Добрынин. — Я должен тратить своё время на изжогу? — последнее слово он произносит настолько кислым тоном, что у меня самой чуть изжога не начинается. — Почему при поступлении вы не объяснили пациентке, чем чревато для неё нарушение диеты? Мне что, ходить по палатам и лекции читать?!

От дурацких обвинений, да ещё и высказанных в таком тоне, я теряюсь, а Добрынин продолжает:

— У вас, кажется, хирургическая специальность, м-м? Так какого… вы рассусоливаете с пациентами?

Хватаю ртом воздух, не в состоянии ответить.

— Так вот, Анна Николаевна, вы никогда не станете хорошим хирургом, — губы мужчины кривятся, голос холоден, — если продолжите так сюсюкать. Все эти ваши женские заморочки и слабости в хирургии не пройдут, — он небрежно жестикулирует. — Хирургу нужны железные нервы и крепкая рука! А с вашими данными идите вон терапевтом в поликлинику, или педиатром, детей взвешивать в день здорового ребёнка!

— Как вы смеете?! — сорвавшись, подскакиваю ближе, шиплю ему прямо в лицо. Он… он… сволочь! Да я всю жизнь положила, чтобы добиться того, что имею сейчас!

Мы оказываемся непозволительно близко. Дышим одним и тем же воздухом. В его глазах вдруг что-то вспыхивает — зрачок расширяется, я вижу своё отражение, и в ту же секунду мужчина резко отшатывается назад.

— Я всё сказал! Если хотите продолжать работать в моём отделении, докажите свою полезность!

Уже, значит, в «его» отделении! Да уж. Смотрю на удаляющуюся от меня фигуру, наполняясь мрачной решимостью. Хочет доказательств? Будут ему доказательства!

* * *

Шесть месяцев проверок. Шесть месяцев доказательств. На меня кричат, меня провоцируют и обвиняют во всех грехах, а я молчу, стиснув зубы. Хватит, выступила уже в первый день. Надо признать, несмотря ни на что, работать с Добрыниным — большая удача. Я многому научилась и учусь ежедневно. Вот только характерец у него…

Тщательно моя с мылом и щётками руки, гадаю, зачем зав позвал меня первым ассистентом на такую в общем-то несложную операцию, как стентирование. Под местным наркозом ведь, да и вообще…

Помывшись сами и подготовив пациента — пожилого мужчину — мы с анестезиологом и операционной сестрой замираем, ожидая главного хирурга.

Добрынин заходит в операционную и кивает мне.

— Выполняйте.

Я поднимаю брови в немом вопросе.

— Ну, что смотрите? Начинайте!

Ну ладно, желание начальства — закон. Смотрю на анестезиолога, тот кивает — пациент под седативными.

— Работаем.

Выдох. Прокол стенки сосуда, вхожу в бедренную артерию, ввожу катетер. Через вену пациенту поступает контрастирующий раствор, и я сразу замечаю на мониторе нужный мне отрезок коронарной артерии.

— Вижу участок сужения.

Сегодня на операции нет интернов, заглядывающих через плечо, но я по привычке проговариваю все свои действия. Аккуратно продвигаю катетер по кровеносному руслу. Добравшись до нужного места, устанавливаю стент — всё проходит без сучка, без задоринки.

Операцию заканчиваю через сорок минут. Анестезиолог Володя показывает мне соединённые кружочком большой и указательный пальцы — всё ОК! Смотрю на Добрынина, который никак не комментировал мои действия. Он равнодушно кивает, разворачивается и выходит из операционной. Не то чтобы я чего-то ожидала… но мог хоть слово сказать! Хотя чего это я… Передёргиваю плечами — хоть и натренировала выдержку, всё равно немного обидно.

После операции, размывшись, сразу иду писать протокол. Я и раньше не затягивала с этим, а за последние три месяца сделала своей привычкой — чтобы Добрынин ни к чему даже подкопаться не мог.

— Аннушка, любовь моя! — подкатывает ко мне сбоку Володя. — Когда ты уже согласишься со мной поужинать, а?

— Так пойдём, поужинаем, столовка работает ещё, — смотрю на часы, — Вов, вообще-то время обеденное.

— Эх ты, — машет на меня рукой Володя.

— А-а, ты о том ужине, который с перспективой перейти в горизонтальную плоскость? — ехидно тяну, скидывая со своего плеча ладонь анестезиолога. — И не надейся, Вов! Моё имя ты в свою бальную книжечку не запишешь!

— Очередной отказ, — прижимает к груди руки этот паяц. — И как я жив до сих пор?

— Вон, Верочку пригласи на ужин, она точно пойдёт, — открываю дверь ординаторской.

— Она — не ты! Да и потом, она сохнет по нашему… Эх! — я бью локтем Володе в живот, чтобы он успел заткнуться — в ординаторской обнаруживается сердитый Добрынин.

— Анна Николаевна, где вы ходите?

Ну, началось… может, он уже что-нибудь новое придумает?

— Идёмте! — Добрынин резко проходит мимо меня.

— Куда? — да, очень умный вопрос.

— Вы ведь ещё не заполнили протокол операции? — останавливается и вперяется в меня взглядом тёмных глаз.

— Сейчас сяду заполнять, — пожимаю плечами.

— Ну вот и идёмте!

Переглядываемся с Вовкой, он делает недоумённое лицо, а я, сдержав вздох, подхватываю бумаги и иду следом за начальством.

— Садитесь, Анна Николаевна, — Добрынин показывает на стул напротив своего рабочего стола в кабинете — точнее даже, двух столов, расположенных буквой П.

Сажусь, раскладываю документы и поднимаю глаза.

— Что я должна делать?

— Пишите!

— Что писать?

— Протокол, — зав смотрит на меня хмуро.

— Никита Сергеевич, — спрашиваю осторожно, — есть какая-то причина, почему я должна делать это здесь, в вашем кабинете?

— Я перед вами что, отчитываться должен? — Добрынин заводится с пол-оборота, и я, быстро заткнувшись, склоняюсь над бумагами. — Здесь никто вас не будет отвлекать от работы, — вдруг звучит мрачное объяснение.

— Я поняла, Никита Сергеевич, — говорю, не отрывая взгляда от листа, по которому быстро веду ручкой, после чего в кабинете воцаряется тишина.

Вот все жалуются, что у врачей почерк ужасный, а как ему таким не быть, когда к концу дня рука отваливается от писанины? Хотя я стараюсь заполнять все бумаги разборчиво, чтобы не нарваться на очередной вопль начальства. Ну, не каллиграфия, конечно, но по крайней мере можно понять, о чём речь.

Закончив с протоколом, начинаю переносить дубль в операционный журнал, который тоже захватила с собой. Руку уже сводит, поэтому на секунду расправляю пальцы и осторожно поднимаю глаза от документов.

Добрынин сидит прямо напротив меня и тоже что-то строчит. Замираю ненадолго, исподтишка разглядывая мужчину. Если бы не знала, какой он паразит, наверное, по-другому воспринимала бы — стоит признать, что внешность у него удивительная. Никакой слащавости, резкие черты лица, но при этом складывающиеся в удивительно гармоничную общую картину. Где-то я даже видела похожее лицо, на какой-то из картин в галерее…

Задумавшись, не сразу понимаю, что начальник уже давно оторвался от бумаг и смотрит прямо на меня.

— Нравлюсь? — вдруг звучит наглый вопрос, мужчина откидывается на спинку кресла, но я не обращаю внимания, потому что в голове всплывает чёткая картинка.

— Ну конечно! — улыбаюсь, довольная, что вспомнила.

— Ч-что?

— Врубель! — говорю победно. — «Демон» Врубеля!

— Анна Николаевна, с вами всё в порядке?

Я, наконец, фокусирую взгляд на растерянном Добрынине.

— Вы что-то спросили?

— Да, то есть… нет. Вы дописали? — сводит брови к переносице.

— Почти, — перевожу взгляд на бумаги, и тут распахивается дверь.

— Ник, — в кабинет вплывает заведующая гинекологией, — пообедаем?

— Здравствуйте, Маргарита Владимировна. Никита Сергеевич, я допишу протокол и принесу вам на подпись, — молниеносно собираю все бумаги со стола, и Добрынин не успевает меня остановить.

Дежурство идёт своим чередом, точнее, бежит — я не замечаю, как наступает ночь, и отделение замирает. Ну, не совсем, конечно, но всё-таки становится потише. Отойдя от поста медсестры, где проверяла утренние назначения, тру лицо руками и решаю прилечь хоть на полчаса — в ординаторской есть крошечный диванчик.

В кабинете прохладно, но я настолько вымоталась, что не обращаю внимания на неудобства и отключаюсь. Видимо, из-за усталости мне даже снится, что я сплю! Только, естественно, дома, в своей кровати, с котом, который кладёт лапу мне на лицо — есть у него такая дурацкая привычка.

— Дарси, отстань, дай поспать, — бормочу сквозь дрёму, — еда у тебя в миске!

Мистер Дарси как-то странно фыркает, совсем по-человечески вздыхает и убирает лапу. А мне становится тепло, и я окончательно проваливаюсь в сон.

__

* ургентный — требующий неотложной помощи в кратчайшие сроки.

мистер Дарси)))